lybs.ru
Демократию человечество изобрело с одной целью: чтобы с ее помощью деспоты захватывали власть. / Владимир Канивец


Книга: Рэй Брэдбери 451° по Фаренгейту Перевод Евгения Крижевича


Рэй Брэдбери 451° по Фаренгейту Перевод Евгения Крижевича

© R. Bradbury

© Є.Крижевич (перевод с английского), 1985

Источник: Р. Бредбери. Марсианские хроники. К.: Днепр, 1988. 592 с. - С.: 195-324.

Сканирование и корректура: Daymos, SK (), 2004

Содержание

Часть первая. ТАК ПРИЯТНО БЫЛО...

Часть вторая. РЕШЕТО И ПЕСОК

Часть третья. ОГОНЬ ГОРИТ ЯСНО

Донові Конгдону с благодарностью

451° по Фаренгейту - температура, при которой загорается бумага.

Если тебе дадут лінійований бумагу, пиши поперек.

Хуан Рамон Хименес

Часть первая ТАК ПРИЯТНО БЫЛО...

Так приятно было смотреть, как огонь поглощает вещи, как они чернеют и меняются. В кулаках - медный наконечник брандспойта; огромный питон выплевывает ядовитый гас; кровь бухкає в висках, а руки, превращающие в пепел изорванные страницы истории, кажутся руками диковинного музыки, который дирижирует симфонию пламени и горения. Символический шлем с цифрой 451, низко надвинут на лоб, глаза сверкают оранжевым огнем от мысли, что будет дальше. Он нажимает воспламенитель - и дом как будто подпрыгивает в жадному пламени, что окрашивает вечернее небо в красное, желтое и черное. Он сягнисто ступает сквозь рой огненно-красных светляков. Ему невыносимо хочется, как в детстве, сунуть в огонь палочку с леденцом именно тогда, когда книги, взмахивая, словно голуби, крыльями-сторон-ками, умирают на крыльце и на лужайке перед домом, взлетают сверкающими вихрями, и черный от копоти ветер уносит их прочь.

На лице Монтега застыла улыбка-гримаса, которая появляется на губах человека, когда его вдруг опалит огнем и он стремительно отпрянет от его обжигающего прикосновения.

Он знал, что, вернувшись в пожарное депо, он, менестрель огня, взглянув в зеркало, дружески подмигнет своему обожженному, вимазаному сажей лицу. А позже в темноте, уже засыпая, он все еще будет чувствовать на губах застывшую судорожну улыбку.

Он тщательно вытер и повесил на гвоздь свой черный лоснящийся шлем, бережно повесил рядом брезентовую куртку, с наслаждением помылся под душем, затем, заложив [196] руки в карманы и насвистывая, пересек площадку верхнего этажа пожарной станции и скользнул в люк. В последнюю секунду, когда, казалось, он разобьется, Монтег выдернул руки из карманов и охватил медную жердь, которая со скрипом остановилась, едва его ноги коснулись цементного пола первого этажа.

Он вышел и по ночной улице двинулся к метро, где по подземному тоннелю мчался бесшумный пневматический поезд.

Поезд вскоре выбросил его вместе с сильной струей теплого воздуха на выложенный желтыми изразцами эскалатор, ведущий на поверхность в пригороде.

Насвистывая, Монтег поднялся на эскалаторе в ночную тишину. Он шел до угла, не думая ни о чем, во всяком случае, ни о чем особом. Но вдруг замедлил ход, будто откуда-то налетел ветер и кто-то позвал его по имени.

Вот уже несколько вечеров, идя при свете зрение до поворота, за которым тротуар вел к его дому, Монтег чувствовал себя так странно. Ему казалось, что за мгновение до того, когда ему надо было повернуть, за углом кто-то стоял. Воздух был будто заряжено какой-то особой тишиной, как будто там кто-то, притаившись, подстерегал его, а перед самым его приходом превращался в тень и пропускал Монтега сквозь себя. Может, он улавливал какой-то слабый запах, а может, кожей рук и лица ощущал чуть заметное повышение температуры там, где стоял тот невидимый, согревая воздух своим теплом. Понять это было невозможно. Но каждый раз, повернув за угол, он видел только белый безлюдный тротуар, будто изгибался. Лишь однажды ему показалось, будто что-то быстро мелькнуло через лужайку и исчезло, прежде чем он успел вглядеться или произнести хоть слово.

И сегодня он так замедлил ход, почти остановился. Мысленно он был уже за углом - и вдруг до него донесся едва слышный шорох. Дыхания? Или движение воздуха, вызванное присутствием кого-то, кто затаился и ждал?

Он повернул за угол.

По тротуару, озаренном лунным светом, ветер гнал осенние листья, и казалось, будто девушка, которая шла навстречу, не ступает, а плывет в воздухе, потому что его подгоняет ветер и листья. Чуть наклонив голову, она смотрела, как ее башмачки цепляют подвижное листья. На ее тонком, матово-белом лице застыло выражение кроткой, невситимої [197] любопытства и едва заметного удивления. Темные глаза так пристально всматривались в мир, что вряд ли она пропустила бы даже малейший лорух. Белое платье на ней шелестел. Монтегові казалось, будто он слышит, как движутся ее руки в такт походке, и даже неуловимое эхо - светлый трепет ее лица, когда, подняв голову, она увидела мужчину, который стоял за несколько шагов посреди тротуара. С деревьев над ними с шорохом падал сухой лиственный дождь. Девушка остановилась и, казалось, хотела попятиться, но зато глянула на Монтега темными, сяйливими, оживленными глазами, так будто он сказал ей что-то чрезвычайно приятное. Но он только поздоровался. Заметив, что девушка зачарованно смотрит на саламандру на его рукаве и на диск с фениксом на груди, он проговорил:

- Вы, наверное, наша новая соседка?

- А вы, наверное...- она отвела глаза от эмблем его профессии,- пожарник? - ее голос замер.

- Как странно вы это сказали...

- Я... я догадалась бы даже с закрытыми глазами.

- Что, запах керосина? Моя жена всегда на это жалуется,- засмеялся он.- Его никогда нельзя полностью избавиться.

- Да, нельзя,- проговорила она с каким-то страхом.

Монтегові показалось, будто она кружится вокруг него, вращает его на все стороны, легонько трясет, выворачивает карманы, хотя она и не сдвинулась с места.

- Керосин,- сказал он, уриваючи задовгу молчание,- мне пахнет, как духи.

- Действительно?

- Да. Почему бы и нет? Девушка немного подумала.

- Не знаю,- сказала она, тогда оглянулась на тротуар, который вел к их домов.- Можно, я пойду с вами? Меня зовут Кларис Маклелен.

- Кларис. А я - Гай Монтег. Пойдем. А почему вы так поздно бродите тут? Сколько вам лет?

Теплой, но свежей ночи они шли серебряным от лунного сияния тротуару, и Монтегові казалось, будто в воздухе повівало тонким ароматом абрикосов и клубники; он оглянулся и понял, что это невозможно в такой поре года.

Была только девушка, которая шла рядом, в месячном [198] свете ее лицо сияло, как снег. Монтег знал - она сейчас обдумывает, как лучше ответить на его вопрос.

- Так вот,- промолвила девушка,- мне семнадцать и я сумасшедшая. Мой дядя уверяет, что это в таком возрасте неизбежно. Когда спрашивают, сколько тебе лет, говорит он, отвечай, что семнадцать и что ты чекнутая. Ночью хорошо гулять, правда же? Я люблю вдыхать запах вещей, видеть их, а иногда вот так брожу всю ночь до восхода солнца.

Снова наступило молчание; наконец Claris задумчиво сказала:

- Знаете, я вас нисколько не боюсь.

- А чего меня бояться? - удивился он.

- Многие боятся вас. Я имею в виду, боится пожарных. Но ведь вы, в конце концов, человек как человек...

В ее глазах, как в двух блестящих капельках прозрачной воды, он увидел свое отражение, темное и крохотное, но точное до мелочей, видно даже морщины в уголках губ, будто эти глаза были двумя чудесными кусочками лилового янтаря с вкрапленным навеки его образу.

ее, теперь обращено к нему, лицо казалось хрупким, матово-белым кристаллом, что светился изнутри мягким, немеркнучим светом. То было не резкий электрический свет, а странно успокаивающее замечательный, приятный пломінець свечи. Однажды, когда он еще был мал, чего-то погасла электричество. Тогда мать где-то нашла и зажгла последнюю свечу. То был миг преобразований: при этом свете пространство уменьшился, уютно окружил их, и они оба, мать и сын - сидели, будто сами преобразованы, желая одного - чтобы электричества не было как можно дольше...

Вдруг Claris Маклелен сказала:

- Можно что-то спросить? Давно ли вы работаете пожарником?

- С тех пор, как мне исполнилось двадцать, то есть уже десять лет.

- А вы когда-нибудь читаете книги, которые вы курите? Он засмеялся.

- Это противозаконно!

- Ну да, ну да...

- Это неплохая работа. В понедельник жечь книги Эдны Міллей, в среду - Уитмена, в пятницу-Фолк-нера, превращать их в пепел, затем сжечь даже пепел. Таков наш профессиональный девиз. [199]

Они прошли еще немного. Вдруг Claris спросила:

- А правда, что когда пожарники тушили пожары, а не разжигали их?

- Нет. Дома всегда были огнеупорные, уверяю вас.

- Странно. Я слышала, будто когда-то горели дома, а пожарные существовали для того, чтобы тушить огонь.

Он засмеялся.

Девушка быстро взглянула на него.

- Чего вы смеетесь?

- Не знаю.- Он снова засмеялся, но вдруг умолк.- А что?

- Вы смеетесь, хотя я не сказала ничего смешного и на все ответила сразу же. А вы никогда не задумывались над тем, о чем я спрашивала?

- Вы таки действительно немного странная,- сказал Монтег, взглянув на нее.- Вы как будто совсем не уважаете собеседника!

- Я не хотела вас обидеть. Видимо, я чересчур люблю приглядываться к людям.

- Ну, а это вам ни о чем не говорит? - он похлопал по цифре 451 на рукаве своей вугляно-черной куртки.

- Говорит,- прошептала она и ускорила хода.- Вы когда-нибудь видели ракетные автомобили, несущиеся вон там, по бульварам?

- Хотите изменить тему?

- Мне иногда кажется, что водители автомобилей не знают, что такое трава или цветы, ведь они видят их только на большой скорости,- сказала девушка.- Покажите им зеленое пятно, и они скажут ага, это трава. Розовое пятно? Розарий! Белые пятна - дома, коричневые - коровы. Однажды мой дядя попробовал ехать по шоссе медленно - сорок миль в час. То его на два дня посадили в тюрьму. Смешно, правда же? И одновременно грустно.

' - Вы слишком много думаете,- сказал Гай смущенно.

- Я редко смотрю телевизионные передачи, не хожу на автомобильные гонки и не бываю в парках развлечений. Видимо, поэтому у меня достаточно времени для всяких дурацких мыслей. Вы видели за городом рекламные щиты длиной двести футов? А вы знаете, что когда-то они были длиною в двадцать футов? Теперь же автомобили мчатся [200] так быстро, что рекламы пришлось удлинить, а то их никто не смог бы прочитать.

- Нет, я этого не знал! - Монтег коротко засмеялся.

- А я знаю еще что-то, чего вы, видимо, не знаете. Утром на траве лежит роса.

Он пытался вспомнить, слышал ли когда-то об этом, и вдруг рассердился.

- А если посмотреть туда,- она кивнула на небо,- то можно увидеть маленького человечка на луне.

Но он не знать уже когда смотрел на небо.

Дальше они шли молча; она замечталась, а он, чувствуя досаду и неловкость, укоризненно поглядывал на нее.

Они подошли к ее дому - все окна в нем светились.

- Что здесь такое? -Монтегові не часто приходилось видеть столько света в жилом помещении.

- Ничего, просто мама, папа и дядя сидят вместе и разговаривают. Сейчас такое редко встретишь, так же, как и пешехода. Не помню, я говорила, что моего дядю арестовали еще раз - шел пешком. Да, мы очень странные люди.

- Но о чем вы разговариваете? Девушка лишь засмеялась.

- Спокойной ночи! - она повернула к своему дому. Тогда, будто что-то вспомнив, остановилась, подошла к нему и посмотрела, удивленно и пытливо вгляделась в лицо.

- Вы счастливый? - спросила.

- Что?! - воскликнул он.

Но девушки уже не было рядом - она бежала в лунном свете. Тихо обогатили входную дверь ее дома.

- Счастлив? Вот глупости!

Монтег перестал смеяться. Он сунул руку в специальное отверстие в дверях своего дома, и они в ответ на его прикосновение отворилась.

- Конечно, счастлив. А что она себе думает? Что я несчастный? - спрашивал он у пустых комнат, его взгляд наткнулся на вентиляционную решетку в прихожей. И он вдруг вспомнил, что там спрятано. Сейчас оно словно смотрело на него оттуда. Он быстро отвел глаза.

Какая странная встреча этого удивительного вечера! Такого с ним еще не было, разве что год назад, когда он встретился в парке со старым и они разговаривали... [201]

Монтег покачал головой и взглянул на голую стену. Сразу же на ней проступило лицо девушки, которым оно отпечаталось в памяти: прекрасное, даже больше - потрясающее. Это тонкое лицо напоминало циферблат небольшого часов, едва видимый в темной комнате, когда, проснувшись среди ночи, хочешь узнать, который час, и стрелки показывают час, минуту и секунду, и этот светлый диск говорит тебе, что ночь проходит, хотя и становится темнее, и скоро взойдет солнце.

- В чем дело? - спросил Монтег у своего второго, подсознательного «я», этого чудака, который порой несет что-то, не подчиняясь ни воле, ни привычке, ни рассудку.

Он снова посмотрел на стену. Как она похожа на зеркало! Невероятно - многих ли ты еще знаешь, кто мог бы так отражать свет твое собственное? Люди более подобные...- он какую-то волну подыскивал сравнение и нашел его в своей работе,- ...до факелов, которые горят, пока их погасят. Разве часто увидишь на лицах других людей отпечаток своего лица, своих самых глубоких, потаенных, самых трепетных мыслей?

Какая могущественная сила перевоплощения была в этой девушке! Словно нетерпеливая зрительница кукольного спектакля, она предчувствовала малейшее дрожание его ресниц, каждый жест руки или пальца. Сколько они шли вместе? Три минуты? Пять? И вместе с тем будто бы очень долго. Каким огромным казался ее отражение на стене, какую тень отбрасывала ее тоненькая фигурка! Он чувствовал: когда у него засвербит глаз, она подмигнет, а чуть напрягутся в него мускулы лица, она зевнет раньше него.

И теперь он думал: «А и вправду, она будто нарочно поджидала меня там, на улице, в такой поздний час...»

Монтег приоткрыл дверь спальни и словно очутился в мраморном холодном склепе. Кромешная тьма, нет и намека на залитый серебряным сиянием внешний мир; окна плотно занавешены, а сама комната похожа на могилу, куда не проникает ни один звук большого города. Однако комната не была пуста.

Он прислушался.

Едва слышное прерывистое комарине гудение, жужжание электронной пчелы, что спряталась в своем теплом и уютном гнездышке. Музыка звучала довольно отчетливо, можно было даже распознать мелодию.

Он почувствовал, как улыбка скользнула из его уст, растаяла, [202] всплыла и отвалилась, словно воск фантастической свечи, которая горела слишком долго и, догорев, упала и погасла.

Тьма. Он не был счастлив. Нет, он несчастный. Он сказал это сам себе. Признал как факт. Он носил свое счастье, как маску, а девушка сорвала ее и убежала через лужайку, и уже нельзя постучаться к ней в дверь, чтобы она вернула ему маску.

Не включая света, он представил себе комнату: жена на кровати, не укрытая одеялом и холодная, словно надгробный памятник; его неподвижные глаза уставились в потолок, будто привязанные к нему невидимыми стальными нитями. А в ушах - манюсінькі «ракушки», радиоприемники-втулки величиной с наперсток, и океан электронных звуков - музыка и голоса, музыка и голоса - выплескивается на берега ее бодрствующего мозга. А комната была пуста. Каждую ночь сюда врывались волны звуков, приливы и отливы качали Милдред, несли ее, с широко открытыми глазами, навстречу утру. В течение последних двух лет не было ни одной ночи, чтобы его жена не плавала в этом океане, радостно не погружалась в него еще и еще.

В комнате было холодно, однако Монтег почувствовал, что задыхается. Но он не раздвинул шторы, не открыл балконной двери, потому что не хотел, чтобы месяц заглядывал сюда. И с чувством человека, который вот-вот умрет от удушья, он на ощупь добрался до своей розстеленої, самітної, холодной постели.

Не успел он зацепиться ногой за какую-то вещь на полу, но уже знал, что так будет. Это ощущение скидалеся на то, которому он подвергся, свернув за угол и чуть не сбив девушку, его нога, всколыхнув воздух, получила в ответ сигнал о препятствии и что-то толкнула-то «нечто» с глухим звоном покотилось в тьму.

Монтег випроставсь и прислушался к дыханию женщины, что лежала на кровати в кромешной темноте. Дыхание было очень слабое, в нем едва угадывалось жизни - вряд ли от него задрожал бы хоть маленький листочек, пушинка или волосинка.

Ему все еще не хотелось впускать в комнату внешний свет. Вынув зажигалку, он нащупал саламандру, отчеканенную на серебряном диске, нажал...

Два лунные камни смотрели на него в свете слабого огонька, который он держал в руке; два лунные камни на [203] дне прозрачного ручья,- над ними, не задевая их, текла жизнь.

- Милдред!

ее лицо напоминало заснеженный остров: в дождь оно не ощутит дождя, а когда облака будут бросать на него подвижные тени, оно не почувствует тех теней. Бездвижение, німування... Только пение пчел-втулок, плотно заткнутих в уши; только стеклянный взгляд и слабое, почти неслышное дыхание, от которого едва трепетали его ноздри, и полное ее безразличие к тому, дышать она вообще или нет.

Он задел ногой маленький хрустальный пузырек от снотворного, где еще утром было тридцать таблеток. Теперь она, розкоркована и пуста, сверкала в хилом свете зажигалки на полу возле его кровати.

Вдруг небо над домом заскрежетало. Раздался оглушительный треск, как будто две гигантские руки разорвали вдоль упругие десять тысяч миль черного холста. Мон-тега будто розчахнуло надвое, словно ему рассекли и разодрали грудь. Над домом неслись реактивные бомбардировщики - первый, второй, первый, второй, первый, второй. Шесть, девять, двенадцать - один за одним, один за другим, сотрясая воздух оглушительным ревом. Монтег разинул рот, и этот визг ворвался в него сквозь ошкірені зубы. Зажигалка погасла. Лунные камни исчезли. Рука рванулась к телефону.

Реактивные бомбардировщики исчезли. Его уста тіпалися, касаясь трубки.

- «Скорую помощь»...- шепот, полный ужаса.

Ему казалось, что от рева черных бомбардировщиков звезды обратятся в прах, а утром то пыль осыплет землю диковинным снегом. Эта странная мысль не давала ему покоя, пока он стоял, дрожа, в темноте, и беззвучно шевелил губами.

Они привезли с собой машину. Собственно, две машины. Одна заповзала в желудок, как черная кобра на дно гулкого колодца в поисках гнилой воды и гнилого прошлого. Она пила зеленую жижу, всасывала ее, выбрасывая прочь. Способна ли она выпить всю тьму? Способна выкачать всю отраву, которая собралась там на протяжении многих лет? Машина пила молча, время от времени захлебываясь, будто что-то выискала. У нее было глаз. Оператор с равнодушным лицом, надев оптический шлем, мог заглянуть в самую душу больного. [204]

Что видел глаз? Он не говорил. Он смотрел, но не видел того, что видел глаз. Вся эта процедура напоминала рытье канавы на дворе. Женщина в постели была всего-навсего твердым слоем мрамора, до которого они добрались. Поэтому ройте дальше, опускайте бур поглубже, высасывайте пустоту, если только может высосать эта трепетная змея!

Оператор стоял и курил. Вторая машина тоже работала. Ею руководил такой же равнодушный мужчина в красновато-коричневом комбинезоне. Эта машина выкачивала из тела кровь, заменяя ее свежей кровью и плазмой.

- Приходится очищать двумя способами,- бросил оператор, стоя над неподвижной женщиной.- Нет смысла очищать желудок, не очистив крови. Стоит оставить эту дрянь в крови - и кровь застукотить в мозг, как молоток,- бах-бах! - тысячи две ударов, и мозг отказывает, перестает работать.

- Замолчите! - воскликнул Монтег.

- Я лишь хотел объяснить,- сказал оператор.

- Вы уже закончили? - спросил Монтег. Они бережно складывали свои машины.

- Так, закончили.- его гнев не произвел на них никакого впечатления. Они стояли и курили, дым в'юнився, лез им в нос и глаза, но ни один ни моргнул, ни скривился.- Пятьдесят долларов.

- Почему вы не говорите, она выздоровеет?

- Конечно, поправится. Вся та дрянь теперь тут, в ящике, следовательно, не будет действовать на нее. Я же говорил: викачуєш старую кровь, уливаєш новую - и все в порядке.

- Но ведь вы не врачи. Почему «Скорая помощь» не прислала врача?

- Эва! - Сигарета отправилась из одного уголка рта в другой.- Мы имеем до десятка таких случаев каждую ночь. За последние годы они так участились, что пришлось создать специальную машину. Правда, новая в ней только оптическая линза, остальное давно известно. Тут врач не нужен. Два оператора - и через полчаса нет никаких проблем. Однако нам надо идти,- он направился к двери.- Только что получили еще один радіовиклик. За десять кварталов отсюда еще кто то проглотил коробочку снотворных таблеток. Если снова будет нужно, звоните. А ей сейчас нужен покой. Мы ввели ее тонизирующее средство. Проснется голодная. Бывайте' [205] И люди с гадючими взглядами, с сигаретами в тонких губах, подхватили машины и шланг, ящик с грустной жидкостью и темным густым веществом, что не имела названия, и вышли из комнаты. Монтег, тяжело опустившись на стул, смотрел на женщину. Теперь ее глаза были закрыты; простерши руку, он ощутил ладонью ее теплое дыхание.

- Милдред,- смог наконец произнести.

«Нас слишком много,- подумал он.- Нас миллиарды, а это слишком много. Мы не знаем друг друга. Приходят чужаки и совершают насилие. Чужие вырывают твое сердце. Чужаки высасывают твою кровь. Боже мой, кто были те люди? Я их не видел никогда в жизни!»

Прошло полчаса.

Чужая кровь текла теперь в жилах этой женщины и, казалось, обновила ее. Щеки порожевішали, уста посвежели, стали мягче, краснее; она уже не сжимала их плотно, как до сих пор. Чья-то кровь. Если бы еще чья-то плоть, мозг и память! Если бы можно было отдать самую душу в чистку, чтобы ее там разобрали, выпотрошили, відпарили, дезинфицировали, вновь собрали, а утром принесли обратно. Если бы...

Он встал, раздвинул занавеси и широко распахнул окно, впустив в комнату свежий ночной воздух. Был второй час ночи. Неужели только час назад он встретил на улице Claris Маклелен, вошел в эту темную комнату и задел ногой хрустальную бутылочку? Прошел только час, но все изменилось - растаял прежний мир и возник новый, бесцветный.

Через озаренный лунным светом лужайку, из дома, где жила Кларис с родителями и дядей, доносился смех. Они умели смеяться спокойно и искренне. Кроме того, этот смех был естественный, сердечный и непринужденный, он доносился из дома, ярко освещенного этой поздней поры, тогда как другие дома молчали, погрузившись во тьму. Монтег слышал голоса людей, они что-то говорили, спрашивали, отвечали, сплетая и расплетая волшебную ткань разговора.

Монтег вышел через стеклянные двери, пересек лужайку, даже не осознавая, что делает. Он стоял в тени перед домом, где шел разговор, и думал о том, что вот сейчас он может постучать в дверь и прошептать: «Впустите меня. Я буду молчать. Я хочу только послушать ваш разговор». Однако он и дальше стоял на холоде, лицо его напоминало [206] ледяную маску; он прислушивался к мужскому (видимо, дядькиному) голоса, который неторопливо вел:

- В конце концов, мы живем в такое время, когда люди не имеют никакой ценности. Человек - как бумажная салфетка: в нее висякуються, сминают, выбрасывают. Никто не имеет своего лица. Как можно болеть за свою футбольную команду, не зная ни расписания игр, ни фамилий игроков? Кстати, скажи, к примеру, какого цвета у них футболки?

Монтег направился назад, к своему дому. Не закрыв окна, подошел к Милдред, заботливо вкутав ее одеялом и лег в свою постель. Лунный свет коснулся его лица, глубоких морщин насупленого лба и отразился в глазах, образуя в каждом серебряное бельмо.

Упала первая капля дождя. Кларис. Еще капля. Милдред. Еще одна. Дядя. Еще одна. Сегодняшнее пламя. Одна. Кларис. Вторая. Милдред. Третья. Дядя. Четвертая. Пламя. Одна. Кларис. Вторая. Кларис. Одна, вторая, третья, четвертая, пятая. Кларис. Милдред, дядя, пламя, снотворные таблетки, люди - бумажные салфетки, нет своих лиц, висякайся, переменах, брось. Одна, вторая, третья, одна, вторая, третья! Дождь. Гроза. Дядь смех. Гром падает с неба. Мир извергает слива. Пламя бухкає вулканом. Все кружится, несется бурным потоком, ревущим водным смерчем навстречу утру.

- Ничего больше не знаю,- сказал Монтег, положив в рот снотворную таблетку. Она медленно растаяла на языке.

Утром в девять Милдред уже не было в постели.

Монтег торопливо встал,- сердце бешено колотилось,- пробежал через прихожую и остановился на пороге кухни.

Гренки выпрыгивали из серебряного тостера, павуча металлическая лапа подхватывала их и бросала в растопленное масло.

Милдред смотрела, как гренки падают к ее тарелки. В ее ушах плотно сидели электронные пчелы и без умолку жужжали. Вдруг она подняла голову, увидела Мон-тега и кивнула ему.

- Как ты себя чувствуешь? - спросил он. За десять лет пользования радіовтулками «черепашка» Милдред научилась читать по губам. Она вновь кивнула, вложила свежую ломтик хлеба в тостер. Тот щелкнул. [207]

Монтег сел.

- Никак не пойму, чего это мне так хочется есть,- сказала жена.

- Ты...

- Я ужасно голодная.

- Вчера вечером...- снова начал он.

- Я плохо спала. Ужасно себя чувствую,- сказала она.- Господи, как хочется есть! Никак не пойму, почему...

Она рассеянно смотрела на его губы.

- Что было вчера?

- Разве ты не помнишь?

- А что? Была пьянка, или что? Я будто с похмелья. Боже, какая я голодная! А кто у нас был?

- Несколько человек,- ответил он.

- Так я и думала.- Милдред прожевала тост.- Болит желудок, а кушать хочется ужасно. Надеюсь, я вчера не наделала глупостей?

- Нет,- тихо ответил Монтег.

Тостер протянул ему павучою лапой пропитанную маслом гренок. Он благодарно взял ее.

- У тебя тоже неважный вид,- заметила жена.

Во второй половине дня шел дождь, весь мир как будто по-влекло тускло-серой пеленой. Монтег стоял в прихожей, пришпилюючи к куртке значок, на котором пылала оранжевая саламандра, а потом долго и задумчиво смотрел на вентиляционную решетку. Его жена, оторвавшись от пьесы, которую читала в телевізорній комнате, посмотрела на него.

- Ты ба! - молвила она.- Человек думает!

- Так,- сказал Монтег.- Я хотел поговорить с тобой.- Он помолчал.- Вчера ты выпила все таблетки из этой бутылочки.

- Не может быть,- удивленно ответила она.

- Бутылочка пустая.

- Да не могла я этого сделать! Зачем? - повторила жена.

- Может, ты проглотила две, а потом забыла и приняла еще две, и опять забыла и приняла еще две, а уже тогда, одурманенная, глотала одну за другой, пока не проглотила тридцать или сорок - все, сколько их было в бутылочке.

- Глупости! Зачем это мне делать? [208]

- Не знаю. Она заметно ждала, пока он уйдет.

- Не сделала бы я этого,- повторила.- Никогда бы не сделала.

- Пусть будет по-твоему,- ответил Монтег.

- Пусть будет.- Она вновь взялась читать сценарий.

- Что сегодня по телевизору?- устало спросил он.

На этот раз Милдред даже не подняла головы.

- Пьеса с развертыванием на все четыре стенные экраны. Начинается через десять минут. Сегодня утром я получила по почте свою роль. Я кое-что им предложила, это должно иметь успех у зрителя. Пьесу писали, опуская одну роль. Совершенно новая идея! Эту роль хозяйки дома исполняю я. Когда надо подать реплику, которой нет в пьесе, все смотрят на меня с трех стен, и я произношу эту реплику. Вот, например, муж говорит: «Что ты об этом думаешь, Хелен?» - и смотрит на меня, а я якобы сижу тут, в центре сцены, видишь? И отвечаю... Постой, что же я отвечаю? - Она начала водить пальцем по строкам пьесы.- Ага, я отвечаю: «По-моему, это прекрасно!» И пьеса идет дальше, пока он скажет: «Ты согласна с этим, Элен?» Тогда вновь я говорю: «Конечно, согласна!» Разве не интересно, Роще?

Он стоял в прихожей, глядя на нее.

- Действительно, интересно,- повторила она.

- О чем пьеса?

- Я же тебе говорила. Там три действующих лица - Боб, Рут и Элен.

- Ага!

- Это действительно чрезвычайно интересно. Будет еще интереснее, когда получим четвертую телевізорну стену. Как ты думаешь, долго нам придется экономить, чтобы вместо обычной стены поставить телевізорну? Это стоит всего две тысячи долларов.

- Треть того, что я зарабатываю за год.

- Всего-на-всего две тысячи,- повторила она.- Ты мог бы иногда и обо мне позаботиться. Если бы мы поставили четвертую телевізорну стену, эта комната была уже не только наша - здесь поселились бы разные необыкновенные люди. Можно отказаться от чего-то другого.

- Мы и так много от чего отказались, чтобы выплатить за третью стену. Лишь два месяца назад ее поставили, если ты помнишь. [209]

- Только два месяца назад! - Мгновение она смотрела на Монтега, тогда промолвила: - Ну, до свидания, дорогой.

- До свидания.- Он пошел, и вдруг зупинивсь и оглянулся.- Пьеса заканчивается счастливо?

- Я еще не дочитала до конца.

Он подошел, прочитал последнюю страницу, кивнул, свернул пьесу, отдал ее жене и вышел из дома на мокрую от дождя улицу.

Дождь утихала. Девушка шла серединой тротуара, подняв голову,- на ее лицо падали отдельные капли. Увидев Монтега, она улыбнулась.

- Здравствуйте!

Он поздоровался, а потом спросил:

- Ну, что-нибудь еще надумали?

- Конечно, ведь я сумасшедшая. Так хорошо, когда идет дождь... Я люблю гулять под дождем.

- Не думаю, чтобы мне это понравилось.

- А может, и понравилось бы, если бы попытались.

- Никогда не пробовал. Она облизнула губы.

- Дождь даже на вкус приятный.

- И чего это вам хочется все попробовать на вкус хоть раз? - спросил он.

- Бывает, что и не раз.- Она взглянула на что-то, по-тиснуте в руке.

- Что там у вас?- поинтересовался Монтег.

- Одуванчик. Видимо, последняя. Я и не надеялась найти одуванчик такой поздней осени. Есть такая примета -• потереть ею под подбородком, слышали? Смотрите.- Она, улыбаясь, дотронулась подбородком до цветка.

- Зачем это?

- Если останется след, значит, я влюблена. Есть след?

Монтегові ничего не оставалось, как посмотреть на ее подбородок.

- Ну что? - спросила девушка.

- Желтое.

- Прекрасно! А теперь проверим на вас.

- Со мной ничего не выйдет.

- Увидим.

Не успел он и двинуться, как девушка сунула ему [210] одуванчик в подбородок. Монтег невольно отшатнулся, а она рассмеялась.

- Стойте тихо!

Посмотрев на его подбородок, Кларис насупилась.

- Ну что? - спросил Монтег.

- Как вам не стыдно! - воскликнула она.- Вы ни в кого не влюблены!

- Нет, влюблен.

- Но ведь этого не видно.

- Я очень влюблен! - Bin пытался вызвать в воображении чье-нибудь лицо, но тщетно.- Влюблен!

- О, пожалуйста, не смотрите на меня так.

- Это все ваша одуванчик,- молвил он.- Вся пыльца перешел на ваш подбородок, поэтому мне не осталось ничего.

- Да-да, конечно. Я вас расстроила, да? Вижу, что расстроила... Извините, я не хотела, действительно, не хотела...- Она легонько коснулась его локтя.

- Нет, нет,- поспешно ответил он.- Все в порядке.

- Мне надо идти. Скажите, что прощаете мне. Я бы не хотела, чтобы вы на меня сердились.

- И не серджусь я. Разве что немного обидно.

- Я иду к своему психиатру. Меня принуждают к нему ходить. Вот и приходится придумывать для него всякие глупости. Не знаю, какого он обо мне мнения, но говорит, что я настоящая луковица! Мол, надо меня облуплювати слой за слоем.

- Мне тоже кажется, что вам нужен психиатр,- сказал Монтег.

- Нет, вы так не думаете. Он вздохнул, а потом произнес:

- Эге ж, не думаю.

- Психиатр хочет знать, почему это я брожу в лесу, смотрю на птиц и ловлю бабочек. Когда я покажу вам свою коллекцию.

- Ладно.

- Они хотят знать, как я провожу свое время. Говорю им: иногда просто сижу и думаю. Но не говорю об этом. А иногда говорю, что люблю закинуть голову, как вот сейчас, и ловить дождевые капли языком. Они вкусные. Вы хоть раз пробовали?

- Нет, я...

- Вы простили мне, так? [211]

- Да.- Он задумался.- Да, простил. Сам не знаю почему. Вы какая-то странная: на вас обижаешься и легко прощаешь. То, говорите, вам семнадцать?

- Да, через месяц исполнится.

- Странно. Как странно. Моей жене тридцать, но вы с виду порой гораздо старше. Не могу избавиться от этого ощущения.

- Вы тоже какой-то странный, господин Монтег. Иногда я даже забываю, что вы пожарник. Скажите, можно вас снова разозлить?

- Ладно, давайте!

- Как это началось? Как вы попали туда? Как выбрали эту работу, и именно ее? Вы не похож на других пожарных. Я видела некоторых, я знаю. Когда я базікаю, вы смотрите на меня. Когда я вчера сказала что-то про луну, вы глянули на него. Те, другие, никогда бы так не сделали. Другие просто пошли бы, не слушая меня. А то и пристрахали бы. Люди теперь не имеют времени друг для друга. Мало кто так хорошо относится ко мне, как вы. Поэтому мне и странно, что вы пожарник - это как-то не подобает вам.

Ему показалось, будто он раздвоился: одна его половина была горячая, другая - холодная, одна - нежная, вторая - жестокая, одна - трепетная, вторая - невозмутимая, эти половины пытались уничтожить друг друга.

- Вам, наверное, уже пора идти,- сказал он. Девушка побежала, а Монтег, оставшись под дождем,

долго не трогался с места. Тогда медленно пошел и вдруг, откинув голову, подставил под дождь лицо и открыл рот...

Механический пес будто спал и в то же время не спал; словно он был жив и одновременно мертв в своей конуре, тихо гудела, едва заметно вздрагивала и мягко светилась в темном закоулке. Лунный свет с ночного неба проникал через большое окно и, падая на тремтливого механического зверя, выигрывало на его латунных, медных и стальных частях. Свет отражался в кусочках рубинового стекла, мерцало на тончайших, как капилляры, чувствительных нейлоновых волосах в ноздрях чудовища, чуть заметно дрожало на своих восьми павучих, подбитых резиной лапах.

Монтег скользнул по медном шесте вниз и вышел посмотреть на город - уже прояснилось, тучи рассеялись. Он зажег сигарету и, вернувшись, наклонился [212] и заглянул в буды. Механический пес напоминал гигантскую пчелу, что вернулась в свой улей с поля, где нектар цветов насыщен ядом, который вызывает безумие и кошмары. Тело пса всотало этот густой, пряный напиток, и теперь зверь спал, пытаясь сном преодолеть губительную отраву.

- Привет,- прошептал Монтег, как всегда зачарованно глядя на мертвого и в то же время живого зверя.

По ночам, когда становилось скучно (а такое бывало каждую ночь), пожарные скользили вниз по медным шестах, настраивали механизм обонятельной системы пса на определенный запах и впускали к нему в подвал крыс, цыплят или котят, которых все равно надо было утопить, а потом бились об заклад, кого пес схватит первым. Через несколько секунд игра заканчивалась - крыса, котенок или цыпленок, не успев преодолеть и половины расстояния, попадали в мягких лап зверя, а чотиридюймова полая стальная игла, высунувшись, словно жало, из его морды, впорскувала жертве немалую порцию морфия, или прокаина. Жертву бросали в мусоросжигательную печь, и забава начиналась снова.

Во время этих развлечений Монтег обычно оставался наверху. Когда, два года назад, он побился об заклад с одним из опытных игроков и проиграл недельный плату. Он до сих пор помнит неистовый гнев Милдред: ее лицо взялось красными пятнами, а на лбу вздулись жилы. Теперь по ночам он лежал на койке лицом к стене, прислушиваясь к взрывам хохота внизу, до мелкого - будто кто-то быстро бил по клавише рояля - цокания пацючих когтей по полу, до попискивания мышей, к сумрачной, неверной тишине, когда пес бесшумно, словно бабочка на свет, выпрыгивал из конуры, жалил иглой и возвращался обратно, чтобы сразу же заглохнуть, как будто выключили ток.

Монтег прикоснулся к морде пса. Пес зарычал. Монтег отшатнулся.

Пес встал и взглянул на него - вдруг ожили его глаза, в них засветились зелено-синие неоновые огоньки. Снова послышалось рычание - странный звук, который раздражал ухо, смесь электрического жужжания, шипения масла на сковороде и металлического скрежета, будто начали двигаться колесики механизма, который скрипел от ржавчины и старческой подозрительности. [213]

- Тише, тише,- прошептал Монтег; сердце его бешено колотилось в груди.

Он увидел, как у пса с морды вистромилася на дюйм игла, исчезла, снова вистромилася, снова исчезла. Рычание, будто закипая, стало громче, пес утупився в Монтега.

Монтег попятился. Пес шагнул из конуры. Монтег ухватился за шест. Ответив на прикосновение, шест скользнула вверх, бесшумно пронеся человека сквозь отверстие в потолке. Монтег вышел на тускло освещенный площадку верхнего этажа. Его лихорадило, лицо у него было бледное, аж зеленый. Пес опустился внизу на свои восемь неправдоподобных павучих лап и снова загудел; его многогранные глаза кристаллы погасли.

Монтег стоял возле люка, пытаясь овладеть собой. Позади него, в углу, за столом, освещенным лампой под зеленым абажуром, четверо мужчин играли в карты. Они взглянули на Монтега, но никто ничего не сказал. Лишь один, в шляпе брандмейстера с изображением феникса, наконец крикнул через всю комнату, держа карты в сухорлявій руке:

- Что стряслось, Монтег?

- Он меня не любит.

- Кто, пес? - Брандмейстер изучал свои карты.- Увольте. Он не может любить или не любить... Он просто «функционирует». Это как в задаче с баллистики. Для него рассчитана траектория, он идет по ней. Сам находит цель, сам возвращается обратно и выключается. Медная проволока, аккумуляторы, электричество - и все.

Монтег судорожно вдохнул воздух.

- Его можно настроить на любую соединение - столько-то аминокислот, столько то фосфора, столько то жиров и щелочи. Или не так?

- Ну, это всем известно.

- Химический состав и процентное соотношение каждого из нас зарегистрированы в общей картотеке там, внизу. Разве не мог кто-нибудь настроить «память» механического пса, пусть частично, на какое-то соединение, ну хотя бы на аминокислоты? Этого достаточно, чтобы сделать то, что он сделал только что,- он реагировал на меня.

- Глупости,- бросил брандмейстер.

- Он раздражен, но не разъярен. Кто-то настроил его память против меня, именно настолько, чтобы он рычал, когда я прикасаюсь к нему. [214]

- И кто бы это мог быть? - удивился брандмейстер.- Разве у вас здесь есть враги, Роще?

- Якобы нет.

- Завтра механики проверят пса.

- Он не впервые рычит на меня,- сказал Монтег.- Прошлого месяца - дважды.

- Все будет хорошо, не волнуйтесь.

Но Монтег не трогался с места - он думал о вентиляционную решетку в прихожей своего дома и о том, что было спрятано за ней. А что, когда кто-нибудь из пожарных узнал об этом и рассказал» механическому псу?..

Брандмейстер, подойдя к люку, вопросительно взглянул на Монтега.

- Я пытаюсь представить,- сказал Монтег,- что пес думает по ночам? Действительно ли он оживает, когда бросается на кого-то? От этого мне становится жутко.

- Он думает лишь о том, что мы от него требуем.

- Жаль,- тихо сказал Монтег,- потому что мы в него вкладываем только одно - преследовать, хватать, убивать. Стыд нам, что мы не умеем научить его ничего другого!

Брандмейстер Битти презрительно фыркнул.

- Глупости! Механический пес - образец того, что может создать человеческий гений, замечательная ружье, которое само находит цель и бьет без промаха.

- Именно поэтому я и не хотел бы быть следующей жертвой,- сказал Монтег.

- В чем дело? У вас нечистая совесть? Монтег поглядел на Битти.

Тот стоял, пристально глядя на него, потом губы в брандмейстєра дрогнули в улыбке и он зашелся тихим, почти безгучним смехом.

Один, два, три, четыре, пять, шесть, семь дней.

И каждый день, выходя из дома, он знал, что Кларис где-то поблизости. Однажды он видел, как она трясла ореховое дерево, в другой раз она сидела на лужайке и вязала синий свитер, раза три или четыре он находил на своем крыльце букет осенних цветов, горсть каштанов в маленьком кулечке, несколько опавших листьев, бережно пришпилених к листу белой бумаги и прикрепленных кнопками к входной двери. Ежедневно Claris провожала его до поворота. Один день был дождливый, второй - погожий, на следующий день дул сильный ветер, потом был [215] ласковый, теплый день, а после того наступил жаркий день, будто вернулось жаркое лето, лицо в Claris к полудню уже немного засмагло.

- Почему мне кажется,- спросил как-то Монтег, когда они подходили к метро, как будто я знаю вас очень давно?

- Потому что вы мне нравитесь,- ответила она,- а мне от вас ничего не надо. И потому, что мы понимаем друг друга.

- Когда я с вами, мне кажется, что я слишком стар и гожусь вам в отцы.

- Тогда скажите, почему у вас нет дочки, такой как я, если вы так любите детей.

- Не знаю.

- Вы шутите!

- Я хотел сказать...- Он запнулся и покачал головой.- Ну, моя жена... видите ли, она никогда не хотела иметь детей.

Девушка перестала улыбаться.

- Простите. Мне действительно казалось, будто вы надсмехаетесь над меня. Вот глупая!

- Нет, нет,- возразил Монтег.- Очень хорошо, что вы спросили. Меня давно уже никто об этом не спрашивал... Хорошо, что спросили.

- Давайте поговорим о чем-то другом. Вы нюхали когда-нибудь опавшие листья? Знаете, чем оно пахнет? Корицей! Вот понюхайте.

- Да, действительно похоже на корицу.

Она смотрела на него лучистыми темными глазами.

- Как вас все удивляет!

- Просто я никогда не имел достаточно времени, чтобы...

- А вы смотрели на рекламные щиты, о которых я говорила?

- Да. Конечно,- он вскользь весело засмеялся.

- Вы теперь гораздо лучше смеетесь.

- Действительно?

- Так, невимушеніше.

Он почувствовал себя как-то свободнее и удобнее.

- Почему вы не в школе? Изо дня блуждаете...

- За мной в школе не скучают,- ответила девушка.- Говорят, якобы я малообщителен, трудно схожусь с людьми. А на самом деле я очень общительный. Все зависит от того, как на это смотреть, не так ли? По-моему, общаться с людьми - это разговаривать, как вот мы с вами.- Она поторохтіла каштанами, которые нашла под деревом во дворе.- Или же разговаривать о том, какой странный [216] мир. Общаться с людьми приятно. А разве это общение, когда собрать всех вместе и никому не давать и слова сказать. Урок по телевизору, урок баскетбола, бейсбола или бега, еще урок по истории заставляют что-то переписывать, потом заставляют что-то перерисовывать, а потом опять спорт. Знаете, мы никогда ничего не спрашиваем в школе, по крайней мере большинство; а нас обстреливают ответами - бах! бах! бах! - потом еще сидим четыре часа, смотрим учебный фильм. Как на меня, это никакое не общение. Множество воронок, в которые вливают и выливают кто знает-сколько воды, да еще и уверяют, будто это вино. Под конец занятий мы так виснажуємося, что только и остается - ложиться спать или идти в парки развлечений задевать прохожих, бить окна в павильоне для битья стекол, или большим стальным шаром крушить автомобили в павильоне автомобильных аварий. Или сесть в автомобиль и мчаться по улицам, стараясь как можно ближе проскочить мимо фонарные столбы, не задев их,- есть такая игра. Впрочем, они, видимо, справедливо считают, видимо, я такая и есть, как они говорят. У меня нет друзей. И это якобы подтверждение, что я не в своем уме. Но все мои ровесники шумят и танцуют, словно исступленные, или же бьют друг друга. Вы заметили, как теперь люди оскорбляют друг друга?

- Вы рассуждаете так, будто вам стонадцять лет.

- Я так и чувствую себя. Я боюсь своих сверстников. Они убивают друг друга. Разве так всегда было? Дядя говорит, что нет. Только в прошлом году застрелены шесть моих ровесников. Десять погибли в автомобильных катастрофах. Дядя говорит, что его дед помнил времена, когда дети не убивали друг друга. Но это было очень давно, с тех пор все изменилось. Люди когда-то имели чувство ответственности, говорит дядя. А знаете, у меня тоже есть это чувство. Еще с детства, когда меня сильно избили. Я сама хожу по магазинам, сама убираю дома.

- А больше всего,- продолжала девушка дальше,- я люблю наблюдать за людьми. Бывает, целый день езжу в метро, смотрю на них, прислушиваюсь к их разговорам. Мне хочется знать, кто они, чего хотят, куда едут. Иногда даже хожу до парков развлечений или катаюсь в ракетных автомобилях, которые в полночь мчатся в пригороде; полицию это не волнует, чтобы они были застрахованы. Имеешь страховку на десять тысяч - и все в порядке. Иногда [217] я подслушиваю разговоры в метро или у фонтанчиков с питьевой водой. И знаете что?

- Что?

- Люди ни о чем не говорят.

- Не может быть!

- Да говорю же вам - ни о чем! Одно и то же - марки автомобилей, моды, плавательные бассейны, еще и приговаривают: «Как шикарно!» Но все твердят одно и то же! А в кафе включают ящики шуток и слушают те же шутки включают музыкальный экран и смотрят, как по нему бегают красочные узоры, но все это абстракция, только игра цветов. А музеи? Вы бывали в них? Тоже абстракция. Теперь все такое. Дядя говорит, когда-то было иначе. Когда-то давно-давно картины рассказывали о чем-то и даже показывали людей.

- Дядя говорит это, дядя говорит то! Наверное, ваш дядя необычный человек.

- Да. Таки необычная. Ну, мне надо идти. До свидания, мистер Монтег.

- До свидания...

Один, два, три, четыре, пять, шесть, семь дней. Пожарная станция.

- Монтег, вы, как птичка, взлетаете на этом шесте. Третий день.

- Монтег, я вижу, вы сегодня пришли с черного хода. Что, опять пес беспокоит?

- Нет, нет. Четвертый день.

- Монтег, послушайте диковинку - мне рассказали сегодня утром. Один пожарный в Сіеглі умышленно настроений на свой химический состав механического пса и выпустил его из конуры. Что вы скажете про этот способ самоубийства?

Пять, шесть, семь дней.

А потом Кларис исчезла. Сначала он никак не мог понять, чем этот день не похож на другие, а все заключалось в том, что нил:- не было видно Кларис. Лужок безлюдно, деревья голые, на улицах ни души. И прежде чем он успел понять, что чувствует ее отсутствие и ищет ее, ему, когда он подходил к метро, стало как-то не по себе. Что-то стряслось, что-то нарушилось в ежедневном порядке. Правда, порядок тот был прост и установился он только несколько дней назад, однако... Монтег чуть не повернул обратно, намереваясь еще раз пройти весь [218] путь. Может, она опаздывает? Он был уверен, что, когда пройдет еще раз, все будет хорошо. Но уже было поздно - подошел поезд метро и положил конец его колебаниям.

Шелест карт, движения рук, дрожание век, скучное бормотание вмонтированного в потолок часов, который говорил: «...один час тридцать пять минут, четвертое ноября, четверг... один час тридцать шесть... один час тридцать семь...» Шлепки карт по засаленном стола. К Монтега доносились все звуки, хоть он и крепко зажмурил глаза, создав этим непрочную преграду для них. Однако и с закрытыми глазами он отчетливо чувствовал все, что было вокруг: начищенные медь и бронзу, сверкание ламп, тишину пожарной станции. А люди за столом, которых он сейчас не видел, вздыхали, заглядывая в свои карты, ждали. «...Час сорок пять минут...» Голос часов звучал так, будто оплакивал непогоду холодного утра и еще более холодного года.

- Что случилось, Монтег? Монтег открыл глаза.

Где бурмотіло радио, «...в любую минуту может быть объявлена война. Страна готова защищать свою...»

Пожарная станция вздрогнула: над ней, пересекая черное предрассветное небо, с монотонным свистом пронеслись ракетные самолеты. Монтег кліпнув. Битти разглядывал его, словно скульптуру в музее. Вот сейчас он подойдет, прикоснется к Монтега, разгадывая его вину, причины его страха. Вину? Но чем он провинился?

- Ваш ход, Монтег.

Монтег взглянул на этих людей, лица которых были обожжены огнем тысячи настоящих и десятка тысяч воображаемых пожаров, что окрасилась багрянцем их щеки, зажгли их глаза. Они спокойно смотрели на огоньки своих зажигалок, раскуривая черные трубки, которые почти беспрерывно дымили. Вугляно-черные волосы, черные, как сажа, брови, чисто выбритые, синеватые и одновременно сероватые, будто присыпанные пеплом, щеки - знак их наследственного ремесла. Монтег вздрогнул, губы его разжались. Или он видел когда-нибудь пожарного, который бы не имел черных волос, черных бровей, огненного лица, чисто выбритых и вместе с тем будто совсем небритых щек? Эти люди - точно его отражение! Неужели в пожарные принимали не только по наклону, но и по внешности? Пепельные лица, стойкий запах гари от [219] люлек, неустанно дымили. Вот встал брандмейстер Битти, окутанный облаком табачного дыма. Распечатал новую пачку табака - целлофан рвался с треском, похожим на треск костра. Монтег посмотрел на карты, которые держал в руке:

- Я... я задумался. Вспомнил пожар на прошлой неделе и того человека, чью библиотеку мы сожгли. Что с ним случилось?

- Он орал как невменяемый, и его отвезли в сумасшедший дом.

- Но он не сумасшедший!

- Каждый, кто считает, что можно обмануть правительство и нас, сумасшедший.

- Я пытался представить,- вел дальше Монтег,- что чувствует человек в такой ситуации. Вот если бы, к примеру, сжигали наши дома и наши книги?

- У нас нет книг.

- А если бы были?

- Может, у вас есть?

Битти медленно опустил и поднял веки.

- Нет.- Монтег глянул поверх головы игроков на стену, где висели печатные на машинке списки запрещенных книг. их названия прыгали в пламени, когда целые века исчезали под ударами его топора и пылали, политые керосином - не водой! - из шланга в его руках.- Нет.- И словно почувствовал легесенький прикосновение прохладного ветра, что поднялся в вентиляционной решетке дома и подул прохладой ему в лицо. Потом снова увидел самого себя в зеленом парке, где он разговаривал со стариком, а в парке тоже дул холодный ветер.

Монтег немного помедлил с ответом, потом сказал:

- Оно всегда... всегда было так, как теперь? Пожарные станции, наша работа? То есть, я имею ввиду, когда-то, давно-давно...

- Когда-то, давно-давно! - воскликнул Битти.- Что это за болтовня?

«Вот я дурак,- подумал Монтег,- я же сам себя проявляю!»

На прошлой пожара ему попала в руки книжка детских сказок, он прочел лишь строка в ней...

- Я хочу сказать,- продолжал он,- что в давние времена, когда здания еще не были несгораемыми...- Вдруг ему показалось, будто это не он произносит эти слова, а чей-то другой, гораздо моложе голос. Он только розтуляв [220] уста, говорила же за него Claris Маклелен.- Разве тогда пожарные не тушили пожары, вместо того, чтобы разжигать их?

- Вот здорово! - Стоунмен и Блэк вместе выхватили из карманов пожарные уставы и положили перед Монтегом. Кроме правил, в них была помещена краткая история пожарных команд Америки. И Монтег прочитал хорошо знакомые строки:

«Правила

1. По сигналу тревоги выезжать немедленно.

2. Быстро разжигать огонь.

3. Все сжигать дотла.

4. Немедленно возвращаться к пожарной станции.

5. Быть наготове к новым сигналам тревоги».

Все смотрели на Монтега. Он не шелохнулся.

Вдруг раздался сигнал тревоги.

Закалатав колокол под потолком, отражая положенные двести ударов. Четыре стула мигом опустели. Карты снегопадом посыпались на пол. Медная шест задрожала. Люди исчезли.

Монтег сидел. Внизу закашлял и ожил оранжевый дракон.

Монтег поднялся и, словно во сне, спустился по шесту вниз.

Механический пес подскочил в своей конуре, глаза запылали зеленым огнем.

- Монтег, вы забыли шлем!

Он схватил шлем, который висел на стене, выбежал, прыгнул в машину, и она умчалась, а ночной ветер разносил во все стороны вой сирены и могучий грохот металла.

Это был облупившийся трехэтажный дом в старой части города. Ему было не менее ста лет, но в свое время его укрыли, как и остальные дома, огнеупорной пленкой, и, казалось, только благодаря этой предохранительный скорлупе он еще животов.

- Приехали.

Двигатель фыркнул и остановился. Битти, Стоунмен и Блэк уже бежали по тротуару, неуклюжие и уродливые в своих толстых огнеупорных комбинезонах. Монтег отправился вслед за ними. [221]

Они разбили входную дверь и схватили женщину, хотя та и не пыталась бежать или прятаться. Она стояла, покачиваясь, уставившись в пустую стену перед собой, будто ее оглушили ужасным ударом по голове. ее уста беззвучно ворушились, а в глазах застыло такое выражение, будто она силилась что-то вспомнить; наконец вспомнила, и губы зашевелились вновь:

- «Будьте мужественны, Ридли. Божьей милостью мы сегодня зажгли в Англии такую свечу, которую, я уверен, им никогда не потушить».

- Довольно! - сказал Битти.- Где они?

С потрясающим равнодушием он дал женщине пощечину и повторил вопрос. Старуха перевела взгляд на Битти.

- Вы знаете, где они, а то бы вас тут не было,- прочитала она.

Стоунмен протянул карту тревоги с копией телефонограммы на обратной стороне:

«Есть основания подозревать чердак дома № 11, Элм-стрит, Сити, Э.Б.».

- Это, видимо, госпожа Блейк, моя соседка,- сказала женщина, взглянув на инициалы.

- Ладно, ребята, становитесь к работе!

За мгновение пожарные бежали по лестнице сквозь застоявшуюся тьму, выламывали блестящими топорами незапертую дверь,- спотыкались, кричали, словно ватага шкодливых мальчишек.

- Эй! Эй!

Книги лавиной хлынули на Монтега, когда он, содрогаясь, карабкался вверх по отвесной лестнице. Как все нехорошо получилось! До сих пор все было просто - все равно, что снять нагар со свечи. Сначала приезжала полиция, заклеивали жертве рот пластырем, связывали и, бросив в блестящий «>кук»-автомобиль, куда-то увозили. Итак, когда прибывали пожарные, дом уже был пуст. Никто не страдал, разве что вещи! А вещи не чувствуют боли, они ничего не чувствуют, не кричат и не плачут, как может закричать и заплакать эта женщина, так что твоя совесть потом тебя не мучает. Обычная чистка, робота-уборщика. Все по очереди. Давай сюда керосин! У кого спички?

Но сегодня кто-то ошибся. Эта женщина портила устоявшийся ритуал. Пожарные слишком шумели, смеялись, шутили, чтобы как-то заглушить ее страшный молчаливый упрек. Она заставляла пустой дом вопить от [222] возмущение, встряхивать на пожарных тонкую пыль вины, которая набивалась им в ноздри, когда они рыскали в комнатах. Это непорядок! Неправильно! Неожиданно Монтег страшно разозлился.

Этой женщины не должно было быть здесь, ни в коем случае!

Книги хлопали по рукам и плечам Монтега, падали на его поднятое вверх лицо. Какая-то книга, как белый голубь, безропотно опустилась ему в руки, трепеща страницами-крыльями. В тусклом, мерцающем свете открытая страница мелькнула, словно белоснежное перо с хрупким узором написанных на нем слов. В этой суматохе, в этой горячке Монтегові удалось прочитать только строка, но тот горел в мозгу, словно отчеканенный раскаленной сталью: «И время заснул под полуденным солнцем». Он выпустил книжку. Сразу же упала ему в руки друга.

- Эй, Монтег! Давай сюда!

Он крепче схватил книжку и страстно, с безумным безрассудством прижал ее к груди. Наверху пожарные ворошились кучи журналов, вздымая пыль. Журналы падали, словно подстреленные птицы, а женщина внизу стояла, будто маленькая девочка, среди этих мертвых тел.

Нет, сам Монтег не сделал ничего - это его рука, в которой был свой мозг, своя совесть и своя любопытство в каждом трепетном пальцы; эта рука вдруг стала воровкой. Вот она нырнула под мышку, прижала книгу к спітвілого телу и вынырнула уже пустая, с ловкостью чародея! Смотрите, ничего нет! Ничего!

Он потрясающе разглядывал эту белую руку, то отводя ее от себя, будто дальнозоркий, то вознося чуть ли не до глаз, как слепой.

- Монтег! Вздрогнув, он оглянулся.

- Не стойте там, как идиот!

Книги лежали, как груды свежей рыбы, подготовленной для соления. Пожарные суетились возле них, спотыкались, падали. Вспыхивали золотые глаза тисненых названий и, падая, гасли.

- Керосин!

Включили насосы, и струи холодного керосина хлынули из баков с цифрой 451, что висели за спинами пожарных. Каждую книгу, каждую комнату было полито керосином. Тогда все торопливо спустились вниз. Монтег, пошатываясь и задыхаясь от паров керосина, шел последний. [223]

- Выходите! - они приказали женщине.

Она стояла на коленях среди книг, касаясь их пропитанных керосином кожаных и картонных переплетов, ощупывала золотое тиснение, с немым укором глядя на Монтега.

- Не получите вы моих книг,- прочитала она.

- Вы знаете закон,- ответил Битти.- Где ваш смысл? В книжках полно противоречий. А вы просидели неизвестно сколько лет под замком в своей вавилонской башни! Бросьте все! Людей, о которых говорится в этих книгах, никогда не было. Ну же, пойдем!

- Сейчас дом займется,- сказал Битти.

; Пожарные неуклюже шествовали к двери. . Они оглянулись на Монтега, который еще стоял возле женщины

- Нельзя же ее оставлять здесь! - решительно заявил он.

- Она не пойдет.

- Тогда надо ее заставить! Битти поднял руку с зажигалкой.

- Пора возвращаться к пожарной станции. А эти фанатики всегда стараются причинить себе смерть, вещь известная.

Монтег прикоснулся к жінчиного локтя.

- Пойдем со мной.

- Нет,- сказала та.- Но вам - спасибо.

- Считаю до десяти,- сказал Битти.- Один. Два.

- Пожалуйста,- умолял Монтег женщину.

- Три... Четыре...

- Пойдем.- Монтег потянул за собой женщину.

- Я предпочитаю остаться здесь,- спокойно ответила та.

- Пять... Шесть...

- Можете не считать,- сказала женщина и открыла кулак - на ладони лежала какая-то тоненькая палочка.

Обычный себе спичку.

Но, увидев его, пожарные метнулись прочь из дома. Брандмейстер Битти, стараясь сохранить достоинство, попятился к выходу. На его красном лице горели и выигрывали блики тысяч пожаров и ночных тревог.

«Боже мой,- подумал Монтег,- а и вправду сигналы тревоги поступают только ночью. И никогда днем! Не потому ли, что огонь красивее ночью? И спектакль интереснее?»

На красном лице Битти, который зашпортавсь в дверях, [224] промелькнул страх. Ее рука судорожно сжала спички. Воздух был пропитан испарениями керосина.

Книжка, которую Монтег спрятал под мышку, колотушки в грудь, словно сердце.

- Идите,- произнесла женщина, и Монтег почувствовал, что непроизвольно пятится к двери следом за Битти, тогда по лестнице вниз, через лужайку, где, как следует зловещей змеи, тянулась полоска керосина.

Женщина вышла за ними, остановилась на крыльце и измерила их спокойным взглядом, но в этом покое отчетливо ощущалось осуждение.

Битти щелкнул зажигалкой, намереваясь поджечь дом.

Но он опоздал.

Монтегові перехватило дыхание - женщина на крыльце бросила на них презрительный взгляд и тернула спичкой о перила.

Из домов на улицу выбегали люди.

Обратно возвращались молча, не глядя друг на друга. Монтег сидел впереди, вместе с Битти и Блеком. Они даже не зажгли своих трубок, только смотрели на дорогу. Мощная «саламандра» круто повернула за угол и помчалась дальше.

- Ридли,- наконец сказал Монтег.

- Что? - спросил Битти.

- Она сказала «Ридли». Когда мы вошли, она пробормотала какие-то странные слова: «Будьте мужественны, Ридли». И еще что-то... что-то еще...

- «Божьей милостью мы сегодня засветим в Англии такую свечу, которую, я верю, им никогда не потушить»,- сказал Битти.

После этих слов Стоунмен и Монтег изумленно взглянули на брандмейстера. Битти потер подбородок.

- Человек по имени Латимер сказал это человеку, которого звали Николас Ридли, когда их за ересь сжигали заживо на костре в Оксфорде шестнадцатого октября тысяча пятьсот пятьдесят пятого года.

Монтег и Стоунмен снова перевели взгляд на дорогу, быстро бежала под колесами машины.

- Я вон напичкан всякими цитатами и высказываниями,- сказал Битти.- Да и большинство брандмейстерів так же. Иногда себе удивляюсь... Не ловите гав, Стоунменеі [225]

Стоунмен затормозил.

- Черт возьми! - воскликнул Битти.- Проскочили свой поворот.

- Кто там?

- Я, кто же еще! - отозвался из темноты Монтег. Он плотно притворил дверь и проникся к ним спиной.

Помолчав, жена наконец сказала:

- Включи свет.

- Мне оно не нужно.

- Тогда ложись спать.

Монтег слышал, как Милдред нетерпеливо засовалася на кровати; заскрипела пружины матраса.

- Ты пьян? - спросила она.

Книга: Рэй Брэдбери 451° по Фаренгейту Перевод Евгения Крижевича

СОДЕРЖАНИЕ

1. Рэй Брэдбери 451° по Фаренгейту Перевод Евгения Крижевича
2. Итак, все началось с его руки. Он почувствовал, что его руки, сначала...
3. Часть вторая РЕШЕТО И ПЕСОК Они читали на протяжении целого...
4. - Это я, Монтег. - Что вы хотите? . - Впустите...
5. Часть третья ОГОНЬ ГОРИТ ЯСНО В домах по всей улице...
6. - А еще раньше это сделали ее приятельницы, и я не хотел спешить....
7. - Погодите. Какая польза, когда и вас они найдут? После того, как...
8. - Тысячи на дорогах, заброшенных железнодорожных путях, с виду мы...

На предыдущую