lybs.ru
Когда с точки зрения цели национализм является демократический, то с точки зрения формы и методы он является диктатурой. / Юлиан Вассиян


Книга: Станислав Лем. ФИАСКО


Станислав Лем. ФИАСКО

Научно-фантастический роман

БІРНАМСЬКИИ ЛЕС

- Вы неплохо приземлились.

Контроллер, который сказал это пилоту, уже не смотрел на него. Пилот постоял в скафандре, держа под мышкой шлем. Тогда подошел к стеклянной стены круглого зала с подковой пультов посередине и начал рассматривать сквозь нее цилиндр своего корабля, обплавленого возле сопел. С них все еще хлюпала на бетон черная блевотина. Даже с такого расстояния корабль поражал своими размерами. Второй контроллер, коренастый, в натянутом на лысый череп берете, начал одмотувати пленку с записью, пока пленка відмотувалася, он краешком глаза косував на пришельца. Контроллер был в наушниках, а перед глазами у него хаотично мигал ряд мониторов.

- И как-то уже получилось, - бросил пилот.

Он притворился, что непременно должна опереться на пульт, чтобы отстегнуть тяжелые рукавицы с двойными застежками. После такого приземления в него и до сих пор дрожали колени.

- Что это было?

Коротышка с мышиным небритым лицом, в витертій кожаной куртке, стоял у окна и хлопал себя по карманам, пока нащупал сигареты.

- Временная потеря тяги, - буркнул пилот, немного растерянный равнодушной встречей.

- Но почему? Вы не знаете?

“Нет”, - хотел одказати пилот, но промолчал, потому что считал, что должен бы знать. Пленка кончилась, ее конец шелестел, вращаясь вместе с барабаном. Высокий встал, снял наушники, только теперь кивнул пилоту и хрипло представился:

- Меня зовут Лондон. А его - Госсе. Мы рады приветствовать вас на Титане. Чего выпьем? Кофе или виски?

Молодой пилот смутился. Он слышал об этих людях, но никогда не видел. Был уверен, что высокого зовут Госсе, но ошибался. Размышляя об этом, он попросил кофе.

- Какой у вас груз? Карборундовые головки? - спросил Лондон, когда они втроем сели к столику, что выдвинулся из стены.

На столике дымился кофе в стаканах, похожих на мензурки. Госсе запил кофе желтую таблетку, перевел дыхание, розкашлявсь и высморкался с такой силой, что аж слезы набежали ему на глаза.

- И излучатели тоже привезли? - спросил он пилота.

Тот снова растерялся, ибо надеялся на больший интерес к своему подвигу, поэтому только кивнул в ответ. Ведь не каждый день в ракете во время посадки исчезает тяга. Вместо отчета о доставленный груз, он хотел бы рассказать, как, не пытаясь продувать сопла, ни увеличивать главную тягу, он сразу же выключил автоматику и сел с ручным управлением, только на маневровых двигателях. фокус, которого не делал никогда, разве что на тренажере. И то давно. Но здесь интересовались совсем другим.

- Привез, - лаконично сказал он и даже почувствовал удовольствие, потому цс прозвучало неплохо.

Такая сдержанность после пережитой опасности.

- Привезли, но не туда, куда надо, - улыбнулся коротышка Госсе.

Пилот не понял - говорит он серьезно или шутит.

- Как это, “не туда”?.. Вы же меня приняли. Вернее, вызвали, - поправился он.

- Были вынуждены.

- Не понимаю.

- Ведь вы должны были сесть на Граалі.

- Так почему же вы меня перехватили?

Ему сделалось горячо, их требование приземляться на Титане звучала категорически. Правда, теряя скорость, он перехватил радіодонесення про какую-то аварию, однако мало что понял - мешали шумы в эфире. Он подлогам сюда со стороны Сатурна, чтобы его гравитацией пригасить скорость и этим сэкономить топливо. Поэтому и тернувся кораблем о магнитосферу Титана так, что аж затріщало на всех диапазонах волн. И сразу услышал приказ из здешнего космодрома садиться. Навигатор должен подчиняться приказам контроллеров. А эти даже не дали ему сбросить скафандра - сразу начали допрашивать. Мыслями он еще находился в рубке управления, и до сих пор чувствовал ремни, яростно впились ему в плечи и грудь, когда ракета ударилась уже растопыренными лапами в бетон, и маневровые двигатели не выгорели до конца и, бурхаючи огнем, конвульсивную теребили весь корпус ракеты.

- В чем дело? Так где же я, наконец, должен был приземлиться?

- Ваш мелочь принадлежит Граалю, - пояснил коротышка, вытирая нос, покрасневший от насморка. - А мы перехватили вас над орбитой и вызвали сюда, потому что нам нужен Киллиан. Ваш пассажир.

- Киллиан? - удивился молодой пилот. - Его на борту нет. Со мной лишь Синко, второй пилот.

Те двое остолбенели.

- А где же Киллиан?

- Сейчас, наверное, уже в Монреале. Его жена должна родить. Он вылетел еще передо мной грузовым кораблем.

- С Марса?

- Понятное дело, а то откуда? А в чем дело?

- Космический кавардак ничем не уступает земной, - заметил Лондон.

Он набивал табаком трубку с такой силой, будто хотел ее растолочь. Злился. И пилот тоже.

- А у меня спросить вы не могли?

- Да мы же были уверены, что он летит с вами. Так сказано в последней радиограмме.

Госсе снова вытер нос и вздохнул.

- Стартовать вы все равно не сможете, - отозвался он наконец. - А Марлин никак не дождется излучателей. Теперь он все свалит на меня.

- Так у меня же! - Пилот кивнул за окно, где клубился туман и темнело веретено его корабля. - Кажется, шесть штук. И два гігаджоулеві. Они моментально разгонят любой туман или облако.

- Не возьму же я их на плечи и не потяну Марлінові, - огрызнулся Госсе, все больше досадуя.

Пилота обидели халатность и произвол контролеров из второстепенного космодрома, которые перехватили его после трех недель рейса, заранее не убедившись, есть ли на борту нужный им пассажир. Теперь пусть сами справляются его вантажеві, подумал он, но промолчал, потому что вряд ли смог бы сам отремонтировать свою ракету.

- Вам придется остаться здесь.

За этими словами Лондон допил кофе, встал из алюминиевого стула, огромный, как борец тяжелого веса, и подошел к стеклянной стене. Пейзаж Титана, мертвое неистовство гор, неземные краски в рыжем мерцании, темно-рыжие облака, прижатые к хребтов, правили совершенным фоном для фигуры Лондона. Пол башни чуть вибрировала. “Наверное, старый трансформатор”, - подумал пилот. Он тоже встал, чтобы осмотреть свой корабль. Тот торчал вертикально, словно маяк среди волн тумана. Дуновение ветра разогнал туман. Пятен от перегрева на соплах уже не было видно. Может, через расстояние и полумрак, а может, они просто остыли.

- У вас здесь гамма-дефектоскопы? - спросил пилот.

Корабль был для него важнее их хлопоты. Сами во всем виноваты!

- Имеем. И я не позволю вам подойти к ракеты в обычном скафандре, - сказал Госсе.

- Думаете, поврежден реактор? - пораженно спросил пилот.

- А вы как думаете?

Малый Госсе тоже поднялся и подошел к ним. Из щелей в полу вдоль выпуклых стекол повівало приятным теплом.

- Когда я начал садиться, температура подпрыгивала сверх нормы, однако счетчики Гейгера молчали. Видимо, это просто что-то в соплах. Возможно, из камеры сгорания повитікала керамика. У меня было такое впечатление, будто я теряю что-то.

- Керамика, может, и расплавилась, но был и радиационный выброс, - уверенно сказал Госсе.

- Керамика не плавится, - заметил Лондон.

- А что же это за лужа? - удивился пилот.

Они стояли перед двойными стеклами. Под кормой и действительно растеклась черная лужа. Пряди тумана, гонимые вітровієм, ежеминутно обмітали корпус корабля.

- Что в реакторе? Тяжелая вода или натрий? - спросил Лондон.

Он был выше пилота на целую голову. Из радио донеслось попискивания. Госсе бросился туда, нацепил наушники с ларингофоном и тихо начал с кем-то говорить.

- И лужа не может быть из реактора, - растерянно проговорил пилот. - В реакторе тяжелая вода, чистая словно слеза. А это - черное как деготь.

- Ну, тогда, наверное, прорвало трубы охлаждения сопла, - согласился Лондон. - И керамика потрескалась.

Он говорил об этом, как о незначительной мелочи, совсем не озаботившись аварией, которая заключила пилота с кораблем в этой дыре.

- Пожалуй, ваша правда... - подтвердил пилот. - Наибольшее давление в муфтах при торможении. Если керамика треснет в одном месте, то главный струя выметет и остальные. Все повитікало из сопла правого борта.

Лондон не отозвался. Пилот добавил неуверенно:

- Пожалуй, я сел слишком близко.

- Глупости. Хорошо, что вы вообще сели.

Пилот ждал, что его похвалят, и Лондон повернулся к нему и внимательно осмотрел ед розкуйовдженої светлой чуба до ног, обутых в белые ботинки скафандра.

- Завтра пошлю техника сделать дефектоскопію... Вы приглушили реактор? - спросил он неожиданно.

- Нет, совсем выключил. Как для ремонта, - ответил Лондон.

- Это хорошо.

Пилот уже понял, что никому не сможет рассказать о своем поединке с ракетой над самим космодромом. Кофе кофе, и не должны хозяева, которые чуть ли не силком затащили его в гости, дать ему комнату с ванной? Он мечтал о горячий душ. Госсе все еще бубнил что-то в микрофон. Лондон склонился над ним. Ситуация была неопределенная. Пилот уже чувствовал - мнения этих двух заняты чем-то важнее его приключение и все это связано с сигналами с Грааля. Еще когда он летел, то слышал отрывки разговора: речь шла о машинах, которые не дошли до места назначения.

Госсе повернулся вместе с креслом, и напяленный шнур стянул его наушники на шею.

- Где же тот ваш Синко?

- На борту. Я сказал, чтобы он проверил реактор. Лондон и далее вопросительно смотрел на своего руководителя. Тот покачал головой и пробормотал:

- Ничего нового.

- А их вертолеты?

- Вернулись. Видимость ноль.

- Ты спросил об их грузоподъемность?

- Не дадут совета. Сколько весит гігавипромінювач? - обратился он к пилоту, который прислушивался к разговору.

- Точно не знаю. Где-то, наверное, тонн сто.

- Что они делают? - вел своей Лондон. - На кого ждут?

- На Киллиана, - ответил Госсе и грубо выругался.

Лондон вытащил из стенного шкафа бутылку, поколотив ее, будто проверяя, “е поможет в такой ситуации, и снова поставил на полку. Пилот выжидал, уже не чувствуя веса скафандра.

- У нас пропало двое людей, - сказал Госсе. - Не дошли до Грааля.

- Не двоє. а трое, - уныло возразил Лондон.

- Месяц назад, - вел дальше Госсе, - мы получили транспорт - новые діглатори. Шесть штук для Грааля. Грааль не мог принять корабли, потому что не успел снова забетонировать космодром. Когда приземлился первый контейнеровоз “Ахиллес” весом в девяносто тысяч тонн, плиты потрескались, хоть их приняла комиссия. Еще хорошо, что не перевернулся корабль. Его вытаскивали из провала и перевозили к верфи двое суток. Срочно залили провал цементом, выложили огнеупорной основой и открыли порт. Но эти діглатори остались в нас. Эксперты признали, что перевозить ракетой их не стоит, и, наконец, капитан “Ахиллеса” - Тер Леони. Где там ему было перевозить дев'яностотисячник за сто миль из Грааля сюда. Такое громадье! Марлин прислал двух лучших водителей. На прошлой неделе они перевезли две машины до Грааля. Діглатори уже там работают. А позавчера те же самые люди вернулись к нам на вертолете, чтобы забрать другие машины. Отправились на рассвете, днем миновали Большой Шпиль и, когда начали спускаться с него, связь прервалась. Мы потратили много времени, потому что сопровождать машины от Шпиля имеет сам Грааль. Поэтому они думали, будто водители не отвечают, потому что оказались в нашей радіотіні.

Госсе рассказывал об этом спокойно и монотонно. Лондон стоял спиной к окну. Пилот слушал.

- Тем же вертолетом прилетел с операторами и Піркс. Посадил своего “Гулливера” наТраалі и хотел встретиться со мной. Мы с ним давно знакомы. Вертолет должен был забрать его вечером, но не прилетел, потому что Марлин все машины выслал на поиски. Піркс не хотел ждать. Или не мог. Должен был завтра стартовать и хотел сам присутствовать при проверке корабля. Поэтому я и должен был позволить ему вернуться к Грааля одним из діглаторів. Я взял с него слово, что он будет идти по южной трассе, пусть длиннее, но без провалов. Он дал слово, но не сдержал его. Я видел на ОПС, как он сходил в кратер!

- А что такое ОПС? - отозвался пилот.

Он был бледен, на лбу у него выступили капли пота: он ждал ответ.

- Орбитальный патрульный спутник. Пролетает над нами что восемь часов, именно тогда я получил от него изображения. Піркс сошел вниз и исчез.

- Піркс? - Пилот стал бледен. - Командор Піркс?

- Да. Вы с ним знакомы?

- Мы знакомы?! - вскрикнул пилот. - Я проходил службу под его руководством. Служил у него стажером. Он подписал моего диплома... Сколько лет Піркс выходит живой из худших... - Пилот не договорил. Его трясло. Он обеими руками схватил шлема, будто хотел кинуть им в Госсе. - Как вы позволили ему идти самому в діглаторі? Как вы могли? Ведь он командор дальних полетов, а не какой-то водитель...

- Піркс хорошо знал эти машины, когда вы еще пешком под стол ходили, - возразил Госсе.

Он, видимо, хотел защититься от обвинений.

Лондон с каменным выражением лица подошел к мониторов, перед которыми с наушниками на шее сидел Госсе, и вытряхнул у него под носом пепел из люльки до пустого алюминиевого баку. Непорозуміло осмотрев трубку, он сжал ее с такой силой, что она треснула пополам, выбросил обломки, вернулся к окну и застыл, сплести руки за спиной.

- Я не мог ему отказать... - отозвался Госсе.

Было понятно, что он обращается в Лондон, который, словно не слыша его, смотрел сквозь окно на переменное клуб'я рыжего тумана. Уже только нос ракеты выныривал время с его волн.

- Госсе, - вдруг отозвался пилот, - дайте мне машину.

- Не дам!

- Имею права оператора тысячников.

Глаза Госсе на мгновение вспыхнули, однако он повторил:

- Не дам. Вы никогда не работали на Титане.

Не говоря ни слова, пилот начал сбрасывать скафандр. Открутил широкий металлический воротник, повідстібав крючки на плечах, распустил молнию, достиг в пазуху и вытащил хорошо скомканная кожаный кошелек. Наплечные сегменты разошлись, словно разрезаны. Он подступил к Госсе и начал по очереди выкладывать перед ним бумаги:

- Это с Меркурия. Я водил там біганта. Японская модель. Восемьсот тонн. А вот разрешение на управление тысячниками. Я сверлил на Антарктиде материковый ледник шведским ледоходом, кріоператором. А вот фотокопия диплома из Гренландии: второе место в соревнованиях. А это - с Венеры.

Пилот бросал бумажки и фотографии, как козырные карты.

- Я был на Венере с экспедицией Холлея. Вот мой термопед, а это - моего коллеги, сменщика. Обе модели неплохие. Только режим климатизации не держался.

Госсе поднял на него глаза.

-: Но ведь вы пилот?

- Переквалифицировался. Именно в командора Піркса. Служил на его “Гулливере”. Сначала командовал буксировозом...

- Сколько вам лет?

- Двадцать девять.

- Когда же вы все это успели?

- Когда захочешь, то успеешь. В конце концов водитель планетарных машин овладеет любой новый тип в течение часа. Это то же самое, что пересесть с мопеда на мотоцикл. - Пилот замолчал.

Имел еще пачку фотографий, но не вытаскивал их. Собрав с пульта разбросаны бумаги, засунул их обратно в кошель и спрятал во внутренний карман. Стоял у Госсе раскрасневшийся, в распахнутом скафандре. На мониторах одна за другой бежали полосы света без какой-либо информации. Примостившись на круглом перилах под стеклами, Лондон молча наблюдал эту сцену.

- Ну, допустим, я дал бы вам діглатор. Допустим. Что бы вы делали? Пилот усмехнулся. На его лбу блестели капельки пота. На светлой чубу видел след от теменных подушек шлема.

- Я взял излучатель и пошел туда. Гігаджоулевий, снаряженный. Вертолеты Грааля такого излучателя не поднимут, а для діглатора даже сто тонн - мелочь. Я пошел и разведал, что там и к чему... Марліну, может, не стоит морочить себе голову поисками с воздуха. Я знаю, сколько там гематидів. И тумана. С высоты ничего не разглядишь.

- А вы вместе с машиной сразу же пойдете на дно.

Пилот улыбнулся шире - вплоть сверкнули белые зубы. Госсе увидел, что у этого парня (это и вправду был еще парень - только массивный скафандр добавлял ему лет) такие же глаза как у Піркса. Может, чуть светлее. Пилот мружився, через то его взгляд был как у большого кота, который смотрит на солнце, - невинный и острый одновременно.

- Он хочет войти во впадину и “немного рассмотреть”, - обратился Госсе в Лондон, то ли спрашивая, то выставляя на посмех молодого наглеца.

Лондон не поворухнувсь. Госсе встал, снял наушники, подошел к картографа и, словно штору, опустил большую карту северного полушария Титана. Две широкие полосы зміїлися на золотисто-лиловом фоне, изрезанном изолиниями.

- Мы находимся вот здесь. По прямой до Грааля сто десять миль. Этим старым маршрутом, черным, сто сорок шесть. На нем мы потеряли четырех человек, еще тогда, когда Грааль бетонировали и единственный посадочную площадку был у нас. Тогда пользовались педипуляторами на дизелях, управляемых гіперголами. Как на местные условия, погода стояла замечательная. Две партии машин дошли до Грааля без каких-либо происшествий. А потом, за один день, исчезло четыре великоходи. В Большой Впадине. Вот в этом заштрихованном кружочке. Исчезли без следа.

- Знаю, - ответил пилот. - Я это изучал. Знаю имена тех людей. Госсе коснулся пальцем того места, в котором красной краской было начертано кружний путь - южнее от черной трассы.

- Дорогу продлили, но никто не знал, как далеко достигает коварная участок. Отправили туда геологов. С таким же успехом могли бы отправить и дантистов: те тоже знают толк в дырках. Ни На одной планете нет движущихся гейзеров, а здесь есть. Вот эта голубая пятно на севере - то Море Гінікум. И мы, и Грааль находимся в глубине материка. Это губка. Море Гінікум не затапливает впадины между нами и Граалем, потому что все побережье - это плоскогорье. Географы утверждали, что этот, так называемый континент, подобный балтийского щита феноскандії.

- Они ошиблись, - прервал его пилот.

Это начинало походить на лекцию. Он поставил шлем в угол и, откинувшись в кресле, сложил руки, как примерный ученик. Не понимал, чего хочет Госсе: ознакомить его с маршрутом или отговорить от дальнейшей поездки, но ситуация ему нравилась.

- Вот и оно. Под скалами залегает гідрокарбонова мерзлота. Это паскудство обнаружили при глубоком свердлуванні. Вечная мерзлота, но не настоящая, а из углеводородных полимеров. Она не тает даже при нуле градусов Цельсия, а у нас здесь никогда не бывает теплее минус девяносто. Внутри впадины некуда ступить через старые дохлые гейзеры. Эксперты считают их остатками вулканической активности. Когда эти гейзеры ожили, к нам пожаловали гости - специалисты высшей квалификации. С помощью сейсмоакустики они глубоко под скалами выявили ряд пещере таких разветвленных, которых мир не видел. Сделали спелеологическую экспертизу, потому что гибли люди, а за них надо было выплачивать страховку. Итак, в конце концов, консорциум расщедрился. А тогда еще и астрономы добавили: когда спутники Сатурна оказываются между Титаном и Солнцем, гравитационный прилив достигает максимума, материковый щит деформируется и вытесняет из-под мантии магму. Титан и до сих пор имеет раскаленное ядро. Магма застывает еще в недрах, но подогревает всюОрландію. Море Гінікум - как вода, потому что основа Орландії - как губка. Закупоренные подземные русла откупориваются, и тогда появляются гейзеры. Давление достигает тысячи атмосфер. Никогда не знаешь, где это свинство выйдет на поверхность. То вы и в самом деле что хотите туда?

- Да, - так же непринужденно ответил пилот. Он охотно положил ногу на ногу, и в скафандре не мог этого сделать. Хорошо помнил, как его товарищ когда при такой попытке полетел кувырком вместе со столиком. - Вы имеете в виду Бирнамский лес? - уточнил пилот. - Мне уже бежать или я могу с вами поговорить серьезно?

Несмотря на издевки, Госсе вел своей:

- Новая дорога обошлась ужасно дорого. Ведь надо было прогрызать этот вал ряды - здесь именно главный виток Горгоны. Даже гора Олимп на Марсе, возможно, уступает величием перед Горгоной. Динамит не брал. Был тут у нас такой себе Гаренстін - может, вы слышали о нем? - он предлагал не пробивать вал, а вырубить в нем лестница. Мол, это обойдется дешевле. Конвенцией ООН следует запретить допуск к астронавтике идиотам. Вал Тифона... Короче говоря, выдолбив тоннель, заложили в него специальные термоядерные бомбы. Горгона, Тифон... настоящее счастье, что в греческой мифологии столько богов и их имена теперь можно заимствовать. Новую дорогу открыли год назад. Она пересекает наиболее выдвинутую на юг часть впадины. Эксперты заверили нас, что эта дорога безопасна... Тем временем подземные пещеры везде - во всей Орландією. Это как три четверти Африки! Остывая, Титан кружил по очень длинной орбите. Приближался к сферы Роша, в которую вошла уйма меньших спутников. Сатурн перемолов их и образовал кольца. Титан и дальше холонув и на нем в перісантурніумі возникали большие пузыри, которые в апосатурніумі замерзали, а потом появились осадочные породы, ледники покрыли эту пузырчатую, губчатую аморфную скалу и спихнула вглубь. То неправда, будто Море Гінікум следует только при соответствующем положении всех спутников Сатурна. Эти вторжения и извержения гейзеров невозможно предсказать. В общих чертах об этом знают все, кто здесь работает: и перевозчики, и пилоты. Хотя эта дорога обошлась в миллиард, тяжелые машины туда нельзя пускать. Все мы, как когда-то говорили, находимся на небе. Разве не об этом свидетельствует само название шахты - Грааль? Вот только небо оказалось чертовски дорогое. Можно было бы хозяйничать и лучше. Все планы спутала бухгалтерия. Выплаты за погибших немалые, хотя и меньшие по те капиталовложения, которые следовало бы угатити, чтобы уменьшить опасность... Я уже почти закончил. Возможно, тем людям повезет как-то спастись, даже если их затопило. Начинается отток, а броня діглатора выдерживает сто атмосфер на дюйм. Кислорода они имеют на триста часов. Марлин выслал обычные вездеходы на подушках и еще два суперважкі - для ремонта. Что бы вы могли сделать, однако не стоит рисковать. Діглатор принадлежит к самым тяжелым...

- Надеюсь, вы уже закончили, - перебил его пилот. - Меня интересует одно: вы согласны? А Киллиан? Госсе закашлялся и сел.

- Ведь именно для этого я должен был его привезти сюда, - добавил пилот. - Разве не так?

Госсе поезд за рожок карты, и она, зашарудівши, свернулась. Потом взял сигарету и проговорил, глядя на огонек зажигалки:

- Это его дело. Он знает местность. А кроме того, подписал контракт. Я не могу запретить операторам заключать соглашения с Граалем. А вот в отставку подать могу и видимо-таки подам. И плевал я тогда на всех на свете героев.

- Вы дадите мне машину, - спокойно повторил пилот. - Я могу сейчас договориться с Граалем. Марлин подскочит сюда, даст распоряжение - и по всему. А вам перепадет. Марлінові все равно кто - Киллиан ли я. А инструкцию я знаю наизусть. Жаль времени, господин Госсе. Прошу, дайте мне чего-нибудь поесть, выпить, а потом обсудим детали.

Госсе беспомощно взглянул на Лондон. Рассчитывал на поддержку, но его ждало разочарование.

- Он пойдет, - отозвался заместитель. - Я о нем слышал от того спелеолога, что был летом на Граалі. Он такой же, как и твой Піркс. Тишко. Вот только люльки жаль. Иди мыться, дружище. Душ внизу. И сразу же возвращайся, чтобы не остыл суп.

Благодарно улыбнувшись в Лондон, пилот вышел. Он поднял своего белого шлема так резко, аж язычки змеек на скафандре зазвенели. Едва пилот захлопнул за собой дверь, как Лондон начал возиться круг подогревателей, подзенькуючи посудой.

- Что это даст? - сердито спросил Госсе. - Ты тоже хорош!

- Зато ты у нас, дружище, жалостливый. Зачем же дал Пірксові машину?

- Я был вынужден. Он клялся.

Лондон вернулся к нему с кастрюлей в руках.

- Парень, лясни себя по лбу! “Клялся”. Если такой поклянется прыгнуть за тобой в воду, то прыгнет. А клясться только смотреть, как ты тонешь, то и тогда прыгнет. Ну что, я не прав?

- Рацио и рационализм - это разные вещи, - Госсе еще пробовал защищаться, но делал это неуверенно. - Как он может им помочь?

- Отыщет следы. Возьмет излучатель.

- Оставь! Лучше я послушаю Грааль ли они что-то нашли?

До вечера было еще далеко, но уже стемнело, потому что облака оседали вокруг освещенного гриба башни. Лондон возился у стола, а Госсе, смалячи сигарету за сигаретой, сидел в наушниках и слушал пустые разговоры базы Грааля с вездеходами, которых выслали на поиски после возвращения вертолетов. Одновременно Госсе думал о двадцатидевятилетнего пилота. Не слишком поспешно, не разобравшись, тот изменил курс и приземлился здесь? Дипломированный командир такого корабля должен быть стойким и упорным. Молодых и рьяных манит опасность. А сам он, Госсе, если в чем и виноват, то лишь в недосмотре. Надо было уточнить насчет Киллиана, тогда корабль улетел бы на Грааль. Потому Госсе, который не спал двадцать часов, мысленно уже похоронил пришельца, хоть и не признавался в этом. А как, собственно говоря, его зовут? Знал, но забыл; наверное, надвигается старость. Госсе дотронулся до левого монитора, замелькали строчки зеленых букв:

ГЕЛИОС - СУДНО II КЛАССА ДЛЯ ПЕРЕВОЗКИ МЕЛКИХ ГРУЗОВ

ПОРТ ПРИПИСКИ-БОЛЬШОЙ СИРТ

КОМАНДИР-ПИЛОТ - АНГУС ПАРВІС

ВТОРОЙ ПИЛОТ - РОМАН СИНКО

ГРУЗ - НАДО ПОДАТЬ СПИСОК ТОВАРОВ?

Госсе выключил монитор. Вошли пришельцы, одетые в свитера и спортивные штаны. Синко поздоровался, худой, кудрявый и растерян: оказалось, в реакторе таки произошел выброс. Оба взялись за консервированный суп. Госсе не давала покоя мысль о том, что этот забияка, которому он собирается доверить машину, должен был бы называться не Парвісом, а Парсіфалем, - это подошло бы до Грааля. Однако было не до шуток, и Госсе оставил игру в анаграммы. После короткого спора, что же они делают - обедают или ужинают (это невозможно было определить из-за разницы времени-бортового, земного и титанового), - Синко съехал вниз, чтобы обсудить с техником подробности будущей дефектоскопии, ее надо было провести в конце недели, когда реактор остынет и трещины в корпусе частично затянутся. А пилот Ангус Парвіс вместе с Госсе и Лондоном спроектировали в свободной части зала диаграмму Титана. Изображение, образованное голографическими проекторами, трехмерное, цветное, с обозначенными маршрутами, охватывало всю полушарие от полюса до тропиков. Его можно было увеличивать или уменьшать, и Парвіс ознакомился со всей территорией, что отделяла их от Грааля.

Комната для гостей была маленькая, но уютная, с двухэтажной кроватью, наклонным письменным столом, креслом, шкафчиком и душевой, такой тесной, что когда он намыливался, все время бился локтями о стены. Парвіс лег на одеяло и начал изучать толстый учебник титанографії, который взял в Лондон. Сначала поискал в содержании название “Бирнамский лес”, однако ее не было ни под буквой “Л”, ни под “Б”. Наука это название проигнорировала. Парвіс листал книгу, пока не наткнулся на гейзеры. Если верить автору, не все было так, как рассказал Госсе. Застывая быстрее, чем Земля и остальные внутренних планет, Титан спрятал в своих недрах огромные массы сжатых газов, которые напирают в местах трещин на осадки старых вулканов, а также на сеть их магматических жил, разветвленных на сотни километров, и при определенной конфигурации синклиналей и антикліналей могут пробиваться в атмосферу мощными фонтанами летучих соединений. Эта смесь содержит двуокись углерода, он мгновенно замерзает и превращается в снег, который толстым слоем покрывает равнины и холмы.

Ангусові Парвісу быстро надоел сухой научный изложение. Он погасил свет, укрылся, удивившись, что ни одеяло, ни подушка не подлетают, потому что за месяц невесомости привык к этому, - и сразу уснул. И что-то разбудило его так неожиданно, что он сел в постели, и только тогда открыл глаза, готовый куда-то бежать. Ангус бестолково огляделся, потер подбородок и благодаря этому движению вспомнил, что ему снилось. Бокс. Он дрался с профессионалом, предчувствуя поражение, и упал, нокаутирован, как бревно. Сидел, широко раскрыв глаза, комната вращалась и плыла у него перед глазами, словно рубка управления при резком повороте. Наконец Ангус пришел в себя полностью. Вспышкой вернулась упоминание про вчерашнюю аварию, спор с Госсе, совещание возле диорамы. Комната была маленькая, как каюта на пароходе. Это напомнило ему последние слова Госсе: что когда-то он был моряком китобойного судна... Ангус голивсь, обдумывая принятое решение. Когда бы не Піркс, он бы хорошо подумал, прежде чем так безоглядно добиваться разрешения на этот поиск. Стоя под струями попеременно то горячей, то ледяной воды, он попытался спеть, но как-то неуверенно. Ангус растерялся. Он понимал, что вляпался в дурацкую историю, которая грозит не просто риском. Струи воды били ему в поднятое лицо, а он думал, можно еще отказаться. Но понимал, что это невозможно. Так мог бы поступить разве сопляк. Он хорошо вытерся, застелил кровать, оделся и двинулся на поиски Госсе. Теперь хотелось как можно быстрее приступить к делу. А еще должен был освоиться с незнакомой моделью, немного потренироваться, восстановить необходимые навыки.

Госсе нигде не было. От контрольной башни двумя рядами тянулись здания, соединенные с ней туннелями. Космодром был расположен здесь по недосмотру или обычную ошибку. Согласно предварительной аускультацією, проведенной работами, в недрах этой бывшей вулканической долины должны содержаться месторождения полезных ископаемых. Точнее - это был кратер старого вулкана, дно которого випнули сейсмические коряги Титана. Так вот, именно сюда в первую очередь было направлено людей и машины, которые и начали монтировать похожи на бочки жилые помещения для персонала. Тут поступила информация: буквально за несколько сот миль отсюда начинаются невероятно богатые и удобные для эксплуатации урановые месторождения. Голоса руководства тогда разделились. Одни хотели ликвидировать этот космодром и начать все заново на северо-востоке, другие заупрямились, доказывая, что строить следует только здесь, ибо хотя месторождение по ту сторону впадины действительно расположено мелко, но оно маломощное, а следовательно и малопродуктивно. Сторонников ликвидации первой площадки космодрома кто-то назвал “искателями святого Грааля”, и название Грааль прилипла к месторождению. А космодром не ликвидировали, но и не расширили. Пошли на жалкий компромисс, вызванный нехваткой средств. Хотя экономисты доказали, что выгоднее будет закрыть космодром в старом кратере, а работу сосредоточить в одном месте - на Граалі, победила логика момента. В конце концов Грааль долго не мог принимать тяжелые корабли, тогда как кратер Роембдена (то было имя геолога, который его открыл) не имел собственного ремонтного дока, портальных разгрузочных кранов, новейшей аппаратуры. Так вот и продолжалась бесконечная спор, кто кому подчиняется и кто что с этого будет иметь.

Часть руководства и дальше верила в месторождения урана под кратером, было даже сделано несколько пробных скважин. Однако работа шла вяло, потому что только сюда забрасывали хотя немного людей и техники, Грааль сразу их перехватывал, строительство вновь замирало, а машины останавливались среди мрачных склонов Роембдена. Парвіс, как и остальные “перевозчиков”, не вмешивался в конфликт, хотя и знал в общих чертах суть дела. Грааль все еще добивался ликвидации космодрома, особенно после того, как его собственный порт расширили. Как бы там ни было, Роембден пригодился, когда чудо-арматура Грааля начала оседать.

Ангус Парвіс придерживался мнения, что эти бесконечные дрязги имеют скорее психологический, а не финансовый характер. Ведь возникло два локальных, враждебных друг другу патриотизм - Роембдена и Грааля, и об этом бесполезно было говорить с теми, кто работал на Титане.

Тоннели, что вели к контрольной башни, напоминали подземный город, и просто жалко было смотреть, сколько здесь потеряно материалов. Однажды, еще когда был помощником навигатора, Ангус садился на Роембдені. Но тогда они так спешили, что он даже не вышел с корабля, потому что следил за разгрузкой на складе. Теперь ему досадно было смотреть на нераспакованные, даже нераспечатанные контейнеры, среди которых узнал и “свои”. Эта пустота так его взбесила, что он начал кричать, как в лесу, и только мертвая луна загула ему в ответ. Он поднялся лифтом наверх. В зале контроля полетов нашел Лондона, но и тот не знал, куда делся Госсе. Никаких новых сообщений из Грааля не поступало. Мигали мониторы, распространялись ароматы жареной грудинки: Лондон пряжив яичницу, бросая скорлупу в раковину.

- У вас здесь есть яйца? - удивился пилот.

- А ты думал!

Лондон уже был с ним на “ты”.

- Один электронщик привез сюда клетку с курами, должен придерживаться диеты, потому что у него была язва желудка. Сначала кое-кто протестовал - мол, нечем будет дышать, они все здесь просмердять, чем мы их будем кормить. И он оставил двух курочек и петуха, и теперь мы даже довольны. Свежие яички - лакомство в этих краях. Садись, Госсе сам найдется.

Ангус почувствовал голод. Обжираясь яичницей, он мысленно оправдывался, мол, должен запастись калориями перед следующим путешествием.

Задребезжал телефон. Госсе вызвал его к себе. Поэтому Ангус поблагодарил Лондонові за изысканные угощения, наскоро допил кофе и спустился этажом ниже. Руководителя он нашел в коридоре, уже одетого в комбинезон.

Время пришло. Ангус сбегал до своей комнаты по скафандр. Привычно влез в него, соединил кислородный баллон с шлангом, но, не открутив клапана, надел шлем, - не был уверен, что они сразу выйдут из герметичных помещений.

Грузовым лифтом спустились в подземелье. Там тоже был склад, заваленный контейнерам., похожими на ящики пушечных снарядов. Из них торчали кислородные баллоны, будто снаряды большого калибра. Состав был просторный, но такой запущенный, что приходилось лавировать между контейнерами с разноязычными надписями. Грузы со всех земных континентов. Пилоту пришлось ждать Госсе: тот ушел переодеваться, и потом Ангус не сразу узнал его в тяжелом рабочем скафандре, загрязненной смазкой, с прибором ночного видения, надвинутым на стекло шлема.

Шлюзовою камерой они выбрались наружу. Теперь здание нависала над ними, напоминая гигантский гриб с застекленным шляпой-крышей. Наверху суетился Лондон, заслоняя зеленое мерцание мониторов. Обошли подножия башни. Она была круглая, без окон, как морской маяк среди бурных волн. Госсе раздвинул окрашенные железные ворота гаража. Тихо загудели люминесцентные лампы. В пустом помещении, у задней стены, рядом с подъемником стоял вездеход, подобный старинных американских луноходов: только рама на колесах, руль и закрытая сзади батарея аккумуляторов. Госсе выехал на щебенку, что неравное устилал нижний этаж башни, и затормозил у Ангуса. Они двинулись сквозь рыжий туман к присадкуватої здания с плоской крышей. Далеко за хребтами гор мелькали столбы света, похожие на лучи зенитных прожекторов, хоть и не имели с той старожитністю ничего общего. Солнце Титана, особенно в облачные дни, давало мало света, поэтому во время работ над Граалем выводили на стационарную орбиту огромные легкие зеркала - селекторы. Они концентрировали солнечный свет на участке урановой разработки. Польза от них была сомнительной. Взаимовлияние масс Сатурна и его спутников оказался роковым: несмотря на усилия астроінженерів, столбы света время отклонялись вплоть до кратера Роембдена. Это не только развлекалово местных отшельников, но и приносило определенную пользу. Особенно, когда вырванный из ночной темноты кратер показывал всю свою грозную красоту. Минуя вездеходом бесформенные глыбы, Госсе тоже заметил холодное мерцание светящихся столбов и буркнул:

- Наклоняются к нам. Это неплохо. За несколько минут здесь можно будет все видеть, как в театре. - И добавил уже с нескрываемой злобой: - Ну и молодчага, этот Марлин!

Ангус понял горькую иронию: чтобы осветить Роембден, надо было погрузить в египетскую тьму Грааль. Получается, Марлин уже сдирает персонал селекторов с кроватей и приказывает им направить космические зеркала сюда? Две световые столбы подходили все ближе, и вот уже блеснула в их свете верхушка восточного склона. Еще одной диковинкой Титана была невероятная прозрачность атмосферы в кратере Роембдена. Это давало возможность неделями любоваться желтым кольцом Сатурна на покрытом звездами небосклоне. Новичков всегда поражало, когда над горизонтом восходил огромный Сатурн, хотя он и был расположен в пять раз дальше, чем Луна от Земли. Из кратера можно было без бинокля разглядеть разноцветные полосы на поверхности Сатурна и черные пятна теней - их отвергал близкий спутник во время затмений. Такая видимость была возможна благодаря южному ветру, который врывался через горловину скал с такой бешеной скоростью, что создавал эффект фена. А кроме того, нигде на Титане не было так тепло, как в Роембдені.

Видимо, персонал еще не научился как следует управлять селекторами, а может, через объявленную тревогу не было кому этим заняться, но в конце концов солнечный поток достал кратера. Сделалось видно, как днем. Вездеход мог бы выключить фары.

Пилот разглядел серую бетонную полосу вокруг своего “Гелиоса”. Вон там, за равниной, куда они шли, словно окаменевшие стволы фантастических деревьев, торчали вулканические втулки, которые вырвались из трещин и застыли миллионы лет назад. Деформированные перспективой, они походили на разрушенную колоннаду храма, а их подвижные тени казались стрелками солнечных часов, которые показывают безумное лет времени. Вездеход миновал этот частокол. Приближался неровно, его электрические моторы тоненько схлипували. Плоская здание маячило еще далеко в полумраке, и уже можно было различить два черные контуры, похожие на силуэты готических соборов, их настоящий размер Ангус оценил лишь тогда, когда вместе с Госсе подошел к ним.

Таких исполинов ему еще не приходилось видеть. Он никогда не управлял діглаторами, хотя и не признался в этом. Если бы кому-то пришло в голову одеть такое громадье в мохнатую шкуру, - это был бы вылитый Кинг-Конг. Его пропорции были не человеческие, скорее человекообразные. Ноги монстра вертикально торчали из каркаса, чтобы перейти в мощные, словно танки, ступни, неподвижно застывшие в щебенке осыпи. Башнеобразные бедра переходили в тазовую выпуклость, а на ней покоился металлический корпус. Стально сжатые кулаки Ангусові повезло разглядеть только тогда, когда он задрал голову. Они безвладно свисали вдоль туловища, словно опущенные подъемные краны. Оба колоссы были безголовые, а то, что издалека показалось было башенками, оказалось антеннами, которые торчали из плеч гигантов на фоне неба. За первым діглатором, едва не касаясь его брони согнутым локтем, стоял второй, точная его копия. Так, будто хотел штурхонути первого в сторону и вдруг замер. За то, что он стоял чуть дальше, посередине его могучих груди можно было заметить сияющее окошко - кабину водителя.

- Это “Кастор”, а то “Полукс”, - отрекомендовал великанов Госсе. Он скользнул по гигантах фонариком. Свет вилущило с полумраке панцире наколенников, защитные округлые щиты туловища, которые лисніли, словно черные туши китов. - Этот болван Гаарц даже не удосужился завести их к ангару, - сказал Госсе. Он ощупью искал у себя на груди регулятор микроклимата. Дыхание едва затуманил стекло его шлема. - С трудом успел затормозить перед этим обрывом!

Пилот понял, зачем тот Гаарц увіпхнув обоих великанов в стеклянный пролом и почему решил их здесь оставить. Через инертность массы. Самоходная машина, так же как морской корабль, подчиняется водителю тем труднее, чем больше ее масса. На кончике языка у Ангуса уже вертелся вопрос, сколько же весит діглатор, и он не хотел показать своего невежества. Поэтому взял в Госсе фонарик и двинулся вокруг стопы, водя лучом по стали. Как и надеялся, нашел заводскую табличку, пригвинчену наравне глаз. Максимальная мощность достигала 14000 киловатт, допустимая мощность перегрузок равнялась 19000 киловатт, масса покоя 1680 тонн, многодисковый реактор “Токамак” с теплообменником фуколта, гидравлический привод главной передачи и дифференциалов ролс-ройса, шасси шведского производства. Он направил сноп света вверх, вдоль “ноги”, и не мог охватить взглядом весь корпус. Луч едва очертил контур черных безголовых плечиськ.

Ангус повернулся к Госсе, но тот исчез. Наверное, пошел включить обогревательное оборудование посадочного поля, потому надземные трубы начали распылять жидкий туман низко стелился над землей. Блуждающий снип солектора, словно пьяный, скользил по котловине, вырывая из темноты то кубы складов, то гриб контрольной башни с зеленой каймой собственного освещения, то высекал мгновенные вспышки с обледенілої поверхности отдаленных скал, - словно силился оживить мертвый пейзаж, оживить его своим движением.

Вдруг луч вернулся, скользнул по широким бетонным плитам и, перескочив через гриб контрольной башни, частокол столбов и приземистый склад, осветил пилота. Ангус затулився рукавицей и быстро задрал голову, чтобы, пользуясь случаем, охватить взглядом весь діглатор. Тот замерцал над ним, словно двуногий, покрытый черной антикоррозийной глазурью, броненосец, ставший дыбом. Словно позировал перед фотографом во вспышках магния. Зарешеченные нагрудные плиты, круглая кайма бедер, их столбы и приводные валы, круглые защитные щиты коленных суставов, каркас голеней ослепительно сверкали, показывая, что они никогда не были в робсті.

Ангуса охватили рсдість и волнения. Горло ему сдавило, он глотнул слюну и уже в лучах, которые удалялись, зашел за спину великана. Железная пята, к которой он приблизился, сперва показалась карикатурой на человеческую пятку, но затем, возле подошвы, вгрузлої в каменное крошево, это впечатление исчезло. Ангус стоял, как под портальным краном, который ничего уже не сможет поднять. Бронированный подбор гиганта мог служить станиной гидравлического пресса. Таранный сустав зажимали стержни, как гребные винты, а колено, выпиралось на высоте не трехэтажного дома, было настоящим мельницей. П'ястуки великана, больше от экскаваторных ковшей, свисали неподвижно, словно застыли по команде смирно.

Госсе еще не было, и пилот не собирался гаятись. Он заметил лестницу и перила, выступали с пяти, и начал взбираться вверх. Малый выступление окружал.-гомілковий сустав, а уже с него по центру зарешеченной икры тянулась вертикальная лесенка. Подниматься по ее ступеням было не то что трудно, но неудобно. Она привела его к люку, который перемещался над правым бедром. Это было все-таки неудобно. То место, где его расположили сначала, было рациональным, но оно служило источником бесконечных насмешек, в конце концов весьма ущербным. Правда, проектанты первых педипуляторів на такие шутки не обращали внимания, но позже должны были принять это во внимание, потому что оказалось, что найти кандидатов в водители этих машин очень трудно, им досаждали, намекая на место, которым они должны были пролезать внутрь своих Атлантов.

Только Ангус открыл люк, включаются гирлянды маленьких люминесцентных лампочек. Спиральными лестницами он добрался до кабины. Она напоминала большую стеклянную бочку или трубу, вмонтированную в грудь діглатора, но не посередине, а с левой стороны. Как инженерам хотелось разместить человека там, где у живого великана могло бы быть сердце. Ангус окинул взглядом освещенную кабину, с облегчением узнал привычные системы управления и почувствовал себя как дома. Он поспешно сбросил шлем, потом скафандр и включил систему микроклимата, потому остался в самом трикотажном свитере и эластичных штанах. А чтобы управлять этим гигантом, должен был раздеться догола.

Пока кабину наполнял теплый воздух, он стоял у изогнутой передней окна и всматривался вдаль. Начинался хмурый день, потому что на Титане всегда царила словно предгрозовая полумрак. Как будто из окна высотного дома он видел скальные руины ген там за космодромом - ведь оказался на высоте девятого этажа. Даже на гриб контрольной башни он поглядывал сверху. Сколько хватало глаз, вплоть до горных хребтов на горизонте, только нос “Гелиоса” был выше его діглатора.

Сквозь боковые, тоже изогнутые стекла он заглянул в глубину темной шахты, слабо освещенной лампами. В ней было полно всевозможных механизмов, и она равномерно гудела и вздыхала, будто разбуженное из летаргического сна. В кабине не было никаких распределительных пультов, рычагов управления, экранов - ничего, кроме одежды для водителя, лежала скомканная на полу, будто пустая кожа с металлическим отливом, и мозаики черных кубиков, прикрепленных к передней шибы. Они походили на детские игрушки, потому что на стенках тех кубиков видніли очертания маленьких ножек и ручек - правых с правого, а левых с левой стороны. Когда колос двигался и все в нем работало нормально, эти небольшие рисунки горели спокойным светло-зеленым светом. При перебоях барва менялась на серо-зеленую, если разлад был незначительный, и переходящую в пурпурную в случае серьезной аварии.

В этой черной мозаике, разделенной на сегменты, было спроектировано всю гигантскую машину. В теплых струях климатизации пилот разделся, засунул свой трикотажный костюм в угол и начал натягивать костюм оператора. Эластичный материал охватил его босые ступни, бедра, живот, плечи, окутал шею. Стоя в этой электронной змеиной шкуре, Ангус старательно, палец за пальцем, сунул ладони в рукавицы. Когда же он единым движением - снизу вверх, затянул замок-змейку, до сих пор черная мозаика заблимала цветными огоньками. Ангус бросил взгляд на схему, проверяя, их расположение такое же, как у серийных морозоходів, которые он водил на Антарктиде. Хотя морозоходам было далеко до массы діглатора. Он достал из-под свода лямки, похожие на доспехи, препоясался ними и крепко застегнул на груди. Когда пряжка заклацнулася, доспехи, мягко пружиня, подхватила его, так что он повис, охваченный под мышками, как в хорошо припасованому корсете, и мог свободно двигать ногами. Убедившись, что и руками двигает так же легко, он поискал главный выключатель, протянул руку себе за спину, нашел рычаг и повернул до упора. Все огоньки на кубиках заблестели вдвое ярче. И одновременно он услышал, как в глубине под ним заработали моторы конечностей. Они работали на холостом ходу, тихо цмокаючи: с шатунов туда натікало слишком много смазки, которое накачали в вращательные подшипники еще в земной верфи, чтобы предотвратить коррозию.

Пристально вглядываясь вниз, чтобы не зацепиться за стену склада, Ангус сделал первый осторожный, маленький шаг. В подкладке его костюма торчали тысячи электродов, вшитых гибкими спиральками. Прислоненные к голому телу, они принимали импульсы нервов и мышц, чтобы передавать их велетові. Каждому суставные человеческого скелета отвечал увеличенный в тысячу раз герметичное замкнутое сустав машины. Так же каждой группе мышц, которые сгибали и випростували конечности, отвечали поистине пушечные цилиндры. В них ходили поршни, на которого давило смазку, насосы закачивали. Но обо всем этом оператор не должен ни думать, ни знать. Двигаться он должен был так, будто ходит по земле, а рукой может взять любой нужный предмет.

Следовало помнить только о двух разногласия. Во-первых - масштаб: один человеческий шаг равнялся дванадцятиметровому шаговые машины. То же самое происходило с каждым движением. И хотя, благодаря невероятной точности датчиков, машина могла по желанию водителя преподнести даже налитый доверху бокал со стола и поднять его на высоту тринадцатого этажа, не розхлюпнувши и капли, и не раздавить стеклянную рюмку в пальцах-тисках, это была бы демонстрация сноровки оператора, бахвальство мастерством. Ведь колос имел поднимать не бокалы, а многотонные трубопроводы, траверсы, каменные глыбы, а когда ему до тисков-рук присоединяли специальные устройства, он делался буровой вышкой, бульдозером, подъемным краном, который объединяет почти неисчерпаемые силы с человеческой ловкостью.

Велетоходи стали воплощением концепции экзоскелета, который, как внешний усилитель человеческого тела, был известен во многих прототипах двадцатого века. Об этом изобретении забыли, потому что тогда на Земле не нашлось для него применение. Идею возродили во время освоения Солнечной системы. Появились машины, приспособленные к условиям планет, на которых они должны работать. Итак, хотя весу эти машины отличались, и инертная масса у них была везде одинаковая, и в этом заключалась вторая существенная разница между ними и людьми.

Выносливость строительного материала, как и движущая сила, имеют свои пределы. Существующая инертность массы даже отграничивает их от всех тел, подвластных силе тяжести. Велетохід не может делать быстрых движений, так, как нельзя молниеносно остановить на море крейсер, или крутить стрелой крана, словно пропеллером. Если бы кто-то попытался проделать это с діглатором, то поломал бы ему конечности. Поэтому, чтобы уберечься от таких аварий, конструкторы вмонтировали во все ответвления поводов предохранители, это блокировало любой маневр, грозящий аварией. Однако водитель мог отключить каждый из этих блокираторов отдельно или все вместе, когда попадал в тупик. Жертвуя машиной, он имел право выскочить из-под горного обвала или из другой передряги. А если и это его не спасло, имел последний шанс - ultium refugium - вітрифікатор.

Человека защищал внешний панцирь велетохода, внутренние щиты кабины, в ней же над пультом управления открывался отверстие вітрифікатора, подобный колоколу. Этот прибор мог мгновенно заморозить человека. Правда, медицина еще не умела оживлять звітрифіковані человеческие тела: жертвы катастроф, которые хранились в емкостях с жидким азотом, ожидали в вечном покое будущего воскресения.

Это откладывание врачебной помощи на неопределенное будущее представлялось многим людям ужасным дезертирством, обещанием спасения без каких-либо гарантий. Однако в медицине то был прецедент и уникальный, и распространенный в то же время. Ведь первые трансплантации обезьяньих сердец смертельно больным людям тоже вызвали подобную реакцию возмущения и ужаса.

В конце концов анализ мнений водителей относительно этого вопроса показал, какую малую надежду они возлагают на вітрифікаційну аппаратуру, их профессия была новой, а смерть, что в ней притаилась, старой, как все человеческие начинания. Поэтому и Ангус Парвіс, тяжелыми шагами передвигаясь по поверхности Титана, совсем не думал о черной колодец над головой, отсвечивая красной кнопкой внутри прозрачного колпачка. С преувеличенной осторожностью он выбрался на бетонные плиты космодрома, чтобы испытать там діглатор. В тот же миг к нему вернулось знакомое издавна ощущение, что он одновременно и невероятно легкий и тяжелый, свободен и скован, загайний и прыткий - единственное, с чем можно было сравнить такое состояние, это ощущение ныряльщика, которого подъемная сила воды лишает веса тела, но среда составляет ему сопротивление тем больше, чем быстрее он хочет двигаться. Прототипы планетарных машин ломались после нескольких часов работы - они еще не имели блокираторов подвижности.

У новичка, который сделал несколько шагов велетоходом, создавалось впечатление, будто весь фокус ребячески простой, и поэтому, когда он хотел выполнить простое задание, например, проложить ряд траверсов на стенах строящемся доме, то разваливал стену и железную арматуру гнул, прежде чем это доходило до его сознания.

Но и машина с предохранителями может подвести невправного водителя. Прочитать цифры крайних нагрузок так же просто, как пролистать учебник по лыжному спорту, однако никто еще не стал мастером слалома благодаря такому учебнику. Ангус, хорошо зная тысячники, почувствовал уже при незначительном ускорении, что подвластный ему великан имеет почти двойную массу. Вися в застекленной кабине, словно паук в причудливой паутине, он сразу же погамував движения ног и даже остановился, чтобы в замедленном темпе заняться гимнастикой на месте. Он переступал с ноги на ногу, сгибал туловище в стороны и лишь после этого несколько раз обошел вокруг своей ракеты.

Сердце у него билось учащенно, однако все шло без ошибок. Перед ним простиралась бесплодная бурая долина в низких волнах тумана, далекие лучи прожекторов определяли границы космодрома, а под контрольной башней виднелась маленькая фигура Госсе, издалека похожа на муравья. Вокруг царил тихий, ненабридливий шум. Уха с каждой минутой все четче различали отголоски, распознавали басово фон основных двигателей, которое переходило в укоризненное ворчание - при резком торможении стотонних ног, что он их выбрасывал вперед. Он уже улавливал хоральний зов гидравлики, потому что масло бежало тысячами труб в цилиндры, чтобы поршни могли равномерно поднимать, сгибать и ставить каждую ногу, обутую в танк, на бетон. Ангус прислушался к деликатному припева гироскопов, которые помогали ему удерживать равновесие. Когда однажды попытался выполнить резкий поворот, великан оказался недостаточно поворотливым для возможностей моторов, и хотя моторы послушно ревели на всю мощность, он загойдався, и не вышел из-под контроля, потому что Ангус мгновенно смягчил поворот, увеличив его радиус.

Потом он начал играть, поднимая многотонные каменные глыбы за краем бетонированного площадки, и когда в них вгрызались цепкие тиски, из глыб викрешувалися искры, слышался скрежет и хруст. Нг прошло и часа, а он уже :іовсім освоил діглатор. К нему вернулось знакомое состояние, опытные операторы зовут “врастанием человека в велетохід”. Потому что границы между ним и великаном стирались, и движения великана становились его собственными движениями. Чтобы закончить тренировку, Ангус здерся довольно высоко на щебеночный осип. Достиг такой сноровки, что по грохоту глыб, раздавленных его ногами, чувствовал, сколько можно требовать от колосса, которого уже успел полюбить. И лишь тогда, как сошел в тускло освещенных полос космодрома, в переполненный самодовольством сознание иглой вонзилась мысль о предстоящей экспедиции вместе с мыслью о том, что Піркс и еще двое, заключенные в таких же великанах, не только застряли, а и исчезли в этом необъятном пропасти Титана. Сам не понимая наніщо, то для дополнительной тренировки, чтобы попрощаться, обошел корабль, которым прилетел сюда, и перемолвился словом с Госсе. Руководитель уже стоял возле Лондона - за стеклянными стеклами башни. Ангус их хорошо видел. Госсе сказал, что о судьбе пропавших до сих пор ничего не известно. Ангус на прощание высоко поднял железную руку. Возможно, кому бы это движение выдался патетичным или даже блазенським, однако для Ангуса он заменил все слова. Сделав плавный поворот назад, Ангус заложил в единый монитора, размещенного под потолком, голографический снимок местности будущего маршрута, включил указатель азимуту вместе с проекцией пути и дванадцятиметровими шагами двинулся в дорогу.

Два вида пейзажей характерны для ближайших планет Солнечной системы. Целесообразно упорядоченное каждый ландшафт Земли - планеты, которая породила жизнь, потому что в нем все имеет свое назначение. Наверное, так было не всегда, однако миллиарды лет органической жизни сделали свое дело: итак краски цветов существуют именно для того, чтобы привлекать насекомых, а облака нужны, чтобы орошать дождем леса и пастбища. Каждая форма и каждое дело должно приносить кому-то пользу. А такие явно убыточные образования, как ледники Антарктиды или горные гряды, составляют исключение из правила, дикий, хоть, может, и хороший хлам, - тоже, возможно, нужны. Человек, который берется обогревать полюса или изменять течения год, чтобы оживить безводную пустыню, за освоение одних территорий расплачивается потерей других, нарушая климатическое равновесие биосферы, сбалансированную тяжким трудом эволюции. Оберегая тьмой подводных существ, а при необходимости освещая их движение люминесценцией, не океанские глубины приспосабливались к ним, а наоборот: эта темнота вызвала к жизни именно такие существа. На планетах, где еще не возникла жизнь, где лишь в подземном царстве, в пещерах и горах, робко пробивается творческая сила природы, не уярмлена, не подчинена никаким целям, не обтесанная в борьбе за существование, она миллиарды лет с безграничным терпением творит из капель соляных растворов фантасмагорические леса сталактитов и сталагмитов. Но такие отклонения не являются ошибкой в планетарной работе, хотя, зажатые каменными сводами, планеты не могут показать размах. Тем-то и создается впечатление, что все то - не совершенное явление природы, а лишь инкубационный период ее последующих чудес.

Одновременно безводные планеты, такие как Марс или Меркурий, закрученные в солнечном ветре, непрерывно дует, - пустынные и безживні, потому что все повышения там разъедает жар, превращая их в прах и виповнюючи ним кратерные чаши. И лишь на планетах, где царит смерть, вечная и спокойная, где не работают жернова и сита естественного отбора, формируя каждую вещь по законам выживания, - открывается простор для достойных удивления произведений материи. Никому не подражая, никому не подвластна, она выходит, на человеческий взгляд, за пределы воображения.

Собственно, именно за это фантастические пейзажи Титана так поразили его первых исследователей. Люди отождествляли порядке с жизнью, а беспорядок из скучной мертвотністю. Надо было побывать на внешних планетах, чтобы понять всю ошибочность этого категорического вывода. Диковинки Титана, безопасные и коварны одновременно, кажутся хаотичными руинами, если смотреть на них издалека. Однако совсем иная картина предстает, когда взойдешь на поверхность этой планеты. Ужасающий холод. Солнце хоть и светит, и не греет, но это оказалось не тормозом, а скорее стимулом созидания. Правда, такой стимул несколько замедлил процессы, и, возможно, именно этим он раскрыл природе поле для деятельности. Планете, где не возникла жизнь, а Солнце не выявило своей разрушительной сиили, планете, направленной в вечность, он дал тон необходим замер, стал предпосылкой творчества. Дал ей время, в котором один или два миллиона лет просто ничего не весят.

Материалом творения природы здесь есть те же химические элементы, что и на Земле. Но на Земле они пошли, так сказать, в рабство биологической эволюции, чтобы удивлять человека совершенством запутанных связей, которые объединяются в организмы и целые иерархии видов. Именно поэтому признано, что высокая сложность присуща не каждой материи, а только живой, потому неорганический хаос не может создать ничего, кроме слепых вулканических коряг, которые извергают потоки лавы и сірчанистий пепел.

Когда кратер Роембдена треснул с северо-востока. Впоследствии этой трещиной выполз ледник из замерзшего газа. Еще через миллион лет ледник исчез, оставив на вспаханной поверхности минеральные осадки, которые приводили в восторг кристалографів и других ученых. Здесь и вправду было на что посмотреть. Пилот Ангус, теперь уже водитель велетохода, увидел окруженную далекими горами положисту равнину. То было странное зрелище. Над всем пространством словно раскрылись шлюзы неземных музеев и минералогических коллекций, отовсюду каскадом посыпались скелеты, останки давно отмерших чудовищ, невероятных, фантастических. Обломки существ, которым почему-то не пришлось принять участия в жизненных круговертях. Ангус видел исполинские ребра окаменевших пауков, которые судорожно сдавливали в объятиях кроваво поцяцьковані причудливые жертвы, видел челюсти, что сами в себя впились хрустальными клыками; тут и там валялись позвонки, словно их растеряли гигантские динозавры. Из высокой кабины діглатора было прекрасно видно это неистовство природы. Жители Роембдена называли эти места кладбищем - пейзаж действительно напоминал предковічне поле битвы, кладбище невероятно увеличенных струхлявілих скелетов. Ангус видел будто одшліфовані стально-серые черепа гигантских почвар. На них даже видніли іржавіючі остатки сухожилий, а рядом - распятые шкуры с радужной шерстью, которую ласково расчесывал ветер, заключая ее мерцающими волнами. Ген вдали маячіли сцеплены в смертельном поединке размером с многоэтажные дома скелеты членистоногих существ. От граненых зеркальных глыб одколювалися такие же ослепительные меняющиеся рога, везде лежали беспорядочно разбросанные берцовые кости и черепа грязно-белого цвета.

Ангус все это видел, но знал, что это лишь иллюзия, заблуждение пораженного бредовой действительностью зрения. Когда бы он хорошо покопался в памяти, то вспомнил бы, с каких именно химических соединений образовывались в природе именно такие формы, что теперь, поплямовані гематитами, казались окровавленными костями, или другие, которые намного превзойдя скромные земные асбест, образовали радужный пух нежнейшего руна.

Однако проанализировать и оценить все увиденное по привычным меркам было невозможно. И за то, что здесь ничего никогда ничему не служило, что здесь не работала безжалостная гильотина эволюции, которая ампутує в каждой дички то, что не способствует развитию, благодаря тому, что природа, не обузданная ни рожденным ею самой жизнью, ни ею же запрограммированной смертью, могла делать то, что хотела, она показывала свойственную ей расточительность, бездумное гайнування, вечное созидание без цели, потребности и смысла. И эта правда, медленно заполоняла наблюдателя, была несравненно залежніша от личного впечатления, будто окружающий пейзаж - это космический паноптикум трупной мимикрии, будто здесь, под этим грозовым небосводу, и действительно собраны останки неизвестных существ. Поэтому надо было поставить с головы на ноги естественное и способно идти только в одном направлении мышления: это все напоминает кости, ребра, черепа и клыки не потому, что некогда служило жизни - никогда ведь этого не было, - а скелеты земных существ, их шерсть, хитиновые панцири насекомых и раковины моллюсков за то отличаются такой архитектоникой, симметрией, грацией, что природа умеет создать это также там, где ни жизни, ни присущей ему целесообразности никогда не было и не будет.

Погрузившись в такие философские размышления, молодой пилот вздрогнул, потому что вдруг вспомнил, где он тут взялся, в вплутавсь и которое имеет задачи. А его железная подобие, послушно умножив на тысячу раз колебания своего водителя, вздрогнула, вскрикнула трансмиссиями и задрожала всей массой, приводя Ангуса в себя и в то же время заставляя засоромитись.

Он сосредоточился и зашагал дальше. Сначала Ангусові было неудобно ступать, потому что ноги велетохода, как паровые молоты, стучали по имитациях скелетов, однако попытки лавировать между ними оказались и хлопотными, и бесполезными. Ангус лишь однажды заколебался, когда дорогу ему перегородило особенно большое нагромождение обломков. Искал обхода только тогда, когда бродить в этих завалах и продираться сквозь них становилось непосильно даже его покорному великану. В конце концов впечатление, будто он топчется по костям и раздавливает горы черепов, оребрения крыльев и рога, відколені ед лбов, постепенно исчезало. Иногда Ангусові казалось, будто он идет по остатках гигантских монстров, гибридов, возникших в результате скрещивания жизнь с мертвотністю, смысл - с бессмыслицей. Тогда казалось, будто он крушит іридієвими ботинками велетохода невероятные россыпи драгоценных и полудрагоценных камней, которое частично покрылось полудой взаємопроникнень и метаморфізмів. Так же с высоты своей кабины ему приходилось следить, куда и под каким углом ставить башню ноги, этот первый этап перехода был замедлен и длился добрый час. Зато дал возможность все детально рассмотреть, и теперь его разбирал смех, когда вспоминал, каких усилий прилагали земные художники, пытаясь выйти за пределы человеческого, то есть наделенной смыслом фантазии.

Как те бедолаги борсались в узких коридорах своего воображения и как недалеко отходили от банальности! Как ломали себе головы, когда здесь на каждом акре была такая безумная оригинальность, которой нечего искать и на тысячах картин, рожденных в муках творчества.

Однако нет в мире таких чудес, к которым бы человек не привыкла, поэтому вскоре Ангус шел кладбищами халкоцитів, спінелей, аметистов, плагиоклазов, точнее их далеких неземных родственников так, будто ступал по обычной щебенке. Он превращал их в стеклянную пыль не добровольно, а вынужденно, потому что иногда таки было жаль разрушать особенно прекрасные произведения вековечной труда природы. Однако все они повростали друг в друга и переплелись такими несходимими зарослями, вплоть его начало волновать только одно странное ощущение, что эта местность напоминает сон, ассоциируется с краем миражей, безумием пронзительной красоты.

С губ срывались слова о том, что спящая природа вичаровує эти прекрасные чудища, эти взбудораженные бред просто так, ни для чего, чтобы только вылить их в четкую форму. И именно так, как во сне, все виденное казалось одновременно и чужим, и своим, вызвало бесконечные ассоциации, упорно ускользали из сознания, как будто были страшной нелепостью. Но в этой ерунды прятался глубокий, иллюзорно-раздвоенный тонкий смысл, ибо на планете вечно все как будто с удивительной размеренностью только начиналось, но никогда не могло приблизиться к концу, прекратиться, решиться на финал - то есть исполнить свое назначение.

Такие мысли вызвал окружающий пейзаж, и Ангус был потрясен всем увиденным и собственными рефлексиями, ибо философские размышления были ему совершенно не свойственны. Солнце уже висело за спиной, и теперь тень велетохода бежала впереди него. Ангуса охватило странное ощущение, потому что в движениях этой неоковирної тени, что темнела далеко впереди, проявлялась и машинная и в то же время человеческая природа - то был силуэт безголового робота, который качался, как корабль на волнах, имел при этом только ему, Ангусові, присущие движения, но выполнял их карикатурно.

Подобное Ангус уже переживал, однако двухчасовой переход взбудоражил и окрылил его воображение. Он не жалел, что, отклонившись чуть сильнее на запад, потерял связь с жителями Роембдена. Выйти из радіотіні имел на тридцатой мили. Итак, оставалось уже немного. И в этот момент Ангус хотел остаться в одиночестве, чтобы не слышать стереотипных вопросов и не давать трафаретных ответов.

На овиді появились темные очертания гор. Сначала Ангус даже не мог разобрать, горы это или шапки облаков. Ангус Парвіс шел до Грааля и, несмотря на буйство фантазии, ни разу не связал свое имя с Парсіфалем’, - человеку так же трудно выйти из своей умственной идентичности, как и вылезти из собственной кожи, и труднее отождествить себя с героем мифа. Ангус уже не обращал внимания на причудливый пейзаж, тем более, что окружающие декорации планетарного анатомического театра минералов блякли. Ангус прошел эти коварные сияющие места, что их словно кто-то невидимый подсунул ему под нос с притворным безразличием. С того момента, как принял решение, он запретил себе думать о том, кто толкнул его на этот шаг. Это было нетрудно.

Как астронавт, он привык подолгу оставаться наедине с собой. Колыхался вместе с діглатором, - колос должен был наклоняться то в ту, то в другую сторону, - но это ощущение было Ангусові хорошо знакомо.

Прибор показывал почти тридцать миль в час. Жахні картины танце смерти гадов и земноводных уступили место мягким скальным холмам, покрытым вулканическим туфом, мельче и легче песок. Ангус мог увеличить скорость, но тогда возросла бы угроза всевозможных неожиданностей. Впереди был многочасовой марш, и дорога становилась все тяжелее. Зазубренные контуры на горизонте уже не маскировались под облака. Ангус приближался к ним, а неуклюжая тень велетохода прыгала впереди. При его огромной массе механические ноги равнялись трети длины корпуса, и когда приходилось увеличивать скорость, то есть удлинить шаг, колос должен был по очереди выбрасывать вперед каждую конечность вместе с бедром. Это делалось благодаря персневидній основе крепления ног, своеобразном шасси, что выполняло роль бедер. То был огромный легко скользящий диск, который держал корпус. Поэтому двигаясь, велетохід начинал не только похитуватися, но и подпрыгивать, качаться, и пейзаж качался перед глазами водителя, словно пьяный. К бегу такие тяжелые машины были непригодны. В условиях Титана для них тяжелым считался даже прыжок с высоты двух метров. На меньших планетах и на земном Месяца они передвигались легче. Однако конструкторы этих машин и не заботились о большую скорость. Велетоходи предназначались не для переходов, а для выполнения тяжелых работ. А умение передвигаться было второстепенным свойством и делало эти трудолюбивые колоссы независимыми.

Почти час Ангус переживал самые разные ощущения: то ему казалось, что он застревает в стеклянном хаосе, то решал, что азимут начертано просто гениально, а то, когда приближался к очередному нагромождение каменных глыб, которые еле держались на отвесных склонах, он был уверен - каждый дуновение ветерка может вызвать гуркітливу лавину. И в критический момент, когда ему уже казалось, будто выхода нет, появлялся удобный проход и не приходилось ни лавировать, ни пятиться из тупика.

Правда, вскоре Ангус признал, что лучшим водителем на Титане была бы зизоока человек, ведь приходилось исхитряться одновременно озирати с высоты местность и следить за мигающим указателем направления, дрожал, как стрелка обычного компаса, на фоне півпрозорої карты.

Однако до сих пор все как-то шло, даже неплохо, потому что он покладавсь и воочию, и на компас. Отрезанный от всего мира шумом силовых агрегатов и резонансовим жужжанием (оно не прекращалось во время всего этого тяжелого перехода), Ангус все-таки видел мир Титана сквозь солнцезащитные стекла своего стеклянного помещения. Куда бы он поворачивал голову, а он делал это каждый раз, когда была возможность, - Ангус видел над волнами туманов горные хребты, назублені вулканами, не просыпались долгие века. Идя шероховатой льдом, он замечал пятна глубоко вмерзлих у нее вулканических бомб и еще какие-то таинственные тени, похожие на морских звезд или спрутов, неподвижных, словно насекомые в янтаре.

Потом местность изменилась-она оставалась так же грозной, но по-другому. Казалось, планета пережила период бомбардировок и взрывов, которые слепыми извержениями базальта вздыбились ввысь, чтобы застыть дико и мертво.

Ангус вошел в вулканической расщелины. Далекие стены кратера выдавались отсюда чем-то невероятным, о чем невозможно было рассказать языке землянина, сына более идиллической планеты. Аккумуляция мертвенности вулканических сгустков просто поражала. Затерянной в этом лабиринте человеку даже шагающий великан перестал казаться великаном. Он дрібнів наряду с этими застывшими массивами ряды. Когда космический холод сковал их среди километровых вогнеспадів, а пока они остывали, стекая в пропасть, растяжение их в гигантские отвесные сосульки - циклопические колоннады. Среди такого ландшафта діглатор казался комашиною, которая ползет под сводами здания, брошенной гигантскими обитателями. Однако настоящие масштабы были еще более разительные.

Собственно, в этой дикости, в этом царстве хаоса, чужом человеческим глазам, в голову не приходило какое сравнение с земными горами. Здесь оказывалась жестокая красота пустыни, изверженной из планетных глубин и преобразованной чужим Солнцем с раскаленной лавы в камень. Чужим, потому что Солнце здесь не было пламенным диском, как на Луне или на Земле, а холодным сверкающим гвоздем, убитым в рыжий небосвод. Оно давало мало света и еще меньше тепла. За стенами велетохода было минус 90 градусов - температура на удивление мягкая для этого времени года.

На выходе из ущелья Ангус увидел зарево - она поднималась все выше, пока не охватила четверть небосклона, и он не сразу понял, что это не восход и не луч селектора, а обладатель Титана, окруженный многочисленными кольцами, желтый, как мед, Сатурн.

Резкий крен кабины, пронзительный вопль моторов, на который гироскопы среагировали быстрее, чем он сам, напомнили ему, что теперь не время на созерцание. Смиренно опустив глаза долу, Ангус вдруг осознал весь комизм своего положения. Вися в доспехах, он совал и дергал ногами, будто ребенок, развлекается на качелях, и при этом чувствовал каждый громовой шаг діглатора. Дно ущелья становилось все стремительнее. И хотя он сократил шаг, машинный отдел наполнился надсадным воем турбин. Велетохід очутился в глубокой тени, и пока Ангус включил прожектор, еле успел обойти выступ скалы.

Инерция маятниковая разогнанных важезних конечностей, будто скоряючись первому закону Ньютона, тянула діглатор по прямой линии, хотя приходилось делать поворот. Это привело к крайнему перегрузки двигателей. Все указатели, которые до сих пор светились спокойным зеленым светом, вмиг вспыхнули пурпуром. Турбины отчаянно взвыли, выжимая из себя все, на что были способны. Генератор тахометра главного гироскопа замигал - значит, могли перегореть предохранители. Сидя в кабине угрожающе наклоненного діглатора, Ангус Парвіс обливался холодным потом, представляя, как нелепо сокрушит доверенную ему машину. К счастью, только левый локтевой колпак зацепился за скалу, скрежетнув, словно корабль, севший на рифы. Из-под стали брызнуло осколками и снопами викресаних искр, и велетохід, вздрагивая, вернул себе равновесие.

Пилот стряхнул головой, рад, что в ущелье потерял связь с Госсе, потому самодіючий передатчик показал бы на мониторе всю его историю. Ангус вышел из глубокой тени и удвоил внимание. Ему сделалось стыдно - дело была элементарная и стара, как мир. Ведь сдвинуть с места отдельно тепловоз и сдвинуть его, когда к нему прицеплены вереницу вагонов, - это совершенно разные вещи. Вися в доспехах, Ангус имитировал маршевый шаг, и колос был снова на удивление послушный. Пилот в окно видел, как слабый взмах его руки в тот же миг становится взмахом кліщуватої лапы, а когда он делает шаг, башнеподобных нога взблескивает диском колени, выдвигаясь вперед.

Ангус отошел от космодрома уже на пятьдесят восемь миль. Это он знал из фотографий, сделанных спутником, и с карты, выполненной в масштабе 1:800 (изучал их накануне вечером), что дорога до Грааля делится на три основные части. Первая охватывала так называемое “кладбище” и вулканическую ущелье, которую он только преминул. Вторую только что увидел - то была воронка в массиве застывшей лавы, сделана серией термоядерных взрывов. Это был самый большой массив застывших извержений орландського вулкана, и раньше никто не мог его преодолеть иначе, чем здершися отвесными склонами. Ядерные взрывы въелись в сейсмический барьер, что до тех пор заслонял проход, и разрезали его пополам так, как разогретый нож разрезает кусок масла. На карте, что светилась перед Ангусом в кабине, это межгорье было прочь обмальоване восклицательными знаками; они напоминали, что здесь ни в коем случае нельзя выходить из машины.

Радиация после термоядерных взрывов была и до сих пор опасна для человека, незащищенной панцирем велетохода. Выход из ущелья отделяло от входа в расщелину равнина длиной с милю, совершенно черная, словно присыпанная сажей. Тут Ангус услышал Госсе. Ничего не сказал ему о том столкновения со скалой, а Госсе сообщил, что по ту сторону звору Большого Шпиля, на полпути, радіонагляд за ним будет осуществлять уже Грааль.

И именно там начиналась третья, последняя часть дороги через впадину. Черный пыль, покрывал равнину между двумя крутыми склонами, облепил ноги діглатора за колени, Ангус быстро и уверенно шел в низких клубах пыли до почти отвесных стен расселины. Он пробрался к ней сквозь обломки скал, оплавленных жаром взрывов. Эти скалы, твердые языков бриллиант, рассыпаясь под іридієвими подошвами діглатора, разлетались в разные стороны со свистом пуль. Но дно ущелья было гладкое, как стол.

Ангус оказался между обсмалених стен в вилясках шагов. Он врос в машину, которая словно стала его собственным, увеличенным до гигантских размеров, телом. Вошел в темную глубину, такую неожиданную и непроглядный, что должен был засветить фары. их ртутное лучей соревновалось с клуб'ям мрака, борсалося между столбами звору, не пуская туда рыжие, холодное, мрачное свет неба, что ясніло в воротах межгорье. За каждым шагом велетохода эта света пятно делалась все больше и больше. Наконец стены почти сошлись, как будто не желали выпускать его велетохід “Полукс”, пытались сжать его угловатые плечи в своих каменных объятиях. Однако это была иллюзия: вдоль машины оставалось несколько метров.

И все-таки Ангус должен был замедлить ход, ибо “Полукс”, набирая скорости, снова начал угрожающе шататься, как утка. Это обусловлено законом ускорения - инженерам не удалось обуздать его полностью.

Последние триста метров Ангусові пришлось переться по крутому склону, осторожно прощупывая каждый шаг. Он даже прихилявся до самого стекла, чтобы лучше видеть, куда ставить башнеобразные ноги “Полукса”. Ангус так пристально вглядывался в почву под собой, что, вдруг подняв голову, аж застыл от неожиданности: вокруг все тонуло в странном свете...

Большой Шпиль возвышался над бело-рыжим океаном волнистых облаков, одиноко ставился на фоне неба, отвесный и черный. Ангус только теперь понял, почему кое-кто называл Шпиль Божьим пальцем. Понемногу понизив шаги и задержавшись на удобном для обзора месте, он попытался уловить в стишеному пении турбин голос Грааля, ничего не услышал и принялся вызывать Госсе. Однако и тот не отзывался. Діглатор и до сих пор находился в радіотіні.

И тогда произошла странная вещь. Вообще радиоконтакт с космодромом был для Ангуса неприятно надоедливым, словно мешал ему. Видимо, из-за того, что пилот чувствовал пусть не в словах, а в голосе Госсе скрытую озабоченность, а может, и недоверие. В той тревоге было желание заниматься им, а этого Парвіс просто не сносил. Теперь же, когда он действительно остался один, потому что ни человеческий голос, ни автоматические импульсы радиомаяка из Грааля не доносились до него в этой бескрайней белой пустыне, он вместо облегчения почувствовал себя неуверенно, как человек во дворце см, которая не имеет никакого желания покинуть его, пока не увидит, что брама, до сих пор настежь открыта, сама собой замыкается перед ней. Ангус выругал себя за ненужный настрой, похожий на испуг, и начал сходить до заболоченного склона моря. Хотя и некрутой, склон был местами обледеневший, и Ангус ориентировался просто на черный Большой Шпиль, достигал неба и согнулся так, словно и впрямь был пальцем, что підманює к себе.

И Раз и плита подошвы велетохода спорснула с тупым скрежетом, сбрасывая вниз громадье обломков из ледяного панциря, но это скольжение не грозило падением. Надо было только ставить ноги, убивая ступни шипами в зашкарублий наст, а это замедляло движение. Великан сходил вогнутым склоном между двумя ущельями, упрямо стуча ногами так, что аж фонтаны снежинок осыпали ему наколенники и диски колен. Ангус видел все дальше вглубь долины, дно которой уже видніло сквозь туман. Діглатор спускался ниже и ниже, а черный палец Большого Шпиля, выглядывая из-за молочно-белых облаков, казался еще грозным.

Так велетохід достиг зоны тех облаков, которые плыли ровно и медленно, словно невидимой рекой. Облака обняли его бедра, туман закрыл кабину, но исчез мгновенно, словно его здмухнули. Еще несколько минут Черный Палец маячил над перистой білиною - как каменный столб среди пены и льда арктического океана. Затем Палец исчез, Ангус спинивсь и прислушался, потому что вдруг ему показалось, будто слышит слабый отрывистый писк. Возвращая діглатор то слева, то справа, он ждал, чтобы этот плаксивый пение, уже вполне отчетливый, зазвучал одинаково в обоих ушах.

Пеленг выходил из Пальца, подавая верное направление. Ангус пошел прямо на него. Когда бы відхиливсь, отрывистый сигнал стал громче и тревожным. Шагомер показал сотую милю. Большая часть дороги осталась позади. Меньше, підступніша, раскинулась перед ним, окутана мглой. Тяжелые тучи теперь темнели высоко над ним, видимость достигала нескольких сот метров. Анероид показывал, что здесь начинается самая большая углубление, но с крепким грунтом.

Ангус шел, полагаясь и на слух, и на зрение, потому что стало виднее, через снег - очевидно, то был двуокись замерзшего углерода и ангидриды других застывших газов. Изредка из-под них выглядывала морена - след ледника, который втиснулся когда в расселину вулканического массива, пропахал ее плазуючою тушей, сковал льдом скальные обломки, а затем, отступая или тая от магмы в глубинах Титана, оставил морену в хаотичном беспорядке.

Пейзаж змінивсь, языков зимнего полудня. Исчез единственный спутник “Полукса” - его собственная тень. Великан ступал уверенно, увязая металлическими ботинками в снегу, в зеркалах заднего вида Ангусові было видно собственные следы, достойные тираннозавра - крупнейшего среди двуногих хищников мезозоя. За этим следом Ангус проверял направление.

С определенного времени его начало преследовать невероятное ощущение, будто он не один в кабине, а за его спиной есть другой человек, он даже слышал ее дыхание. То была галлюцинация, возникшая, видимо, от переутомления слуха монотонными радиосигналами. Ангус это знал, но она так ему допекла, что он задержал дыхание. Тогда “второй” протянуло вздохнул. Неужели не галлюцинация, а что-то другое?.. Пилот сбился с ритма, колос заточился. Еле удержал его и начал тормозить, пока совсем не остановил.

“Тот второй” перестал дышать. Неужели же это был отголосок из машинных колодцев діглатора? Стоя на месте, Ангус всматривался в окружающее пространство, пока не увидел на бескрайних снежных покрывалах черную черту, восклицательный знак, нарисованный тушью на білині горизонта. Отсюда невозможно было разобрать, то ли такая скала, скопления облаков. И хотя он отродясь не видел велетохода в зимней обстановке да еще и с расстояния мили, его охватила уверенность, что то діглатор Піркса.

И он двинулся к нему, даже не обратив внимания на сигнал, который резал уши все сильнее. Ангус прибавил шагу. Черная вертикальная пятно двоїлася на белом фоне, потому діглатор вздрагивал от каждого шага. Через несколько минут уже можно было понять истинные размеры пятна. Туда было с полмили, может, чуть больше. Теперь Ангус и сам удивлялся, почему не послал в ту сторону радиосигналов. Почему-то не решался. До слез вглядываясь в фигуру железного великана, Ангус заметил за оконным стеклом, в сердце колоса, маленького человечка, который, вися посреди кабины, двигался будто паучок в паутине. Ангус шел за ним, и их великаны оставляли по себе длинные хвосты пыли, словно корабли вспененную борозду воды на море.

Ангус догонял его, одновременно не сводя глаз с дороги впереди. А там было на что посмотреть. Поодаль клубочилася метель, в просветах которой зблискувала еще сліпучіша за снег белина. То была зона холодных гейзеров.

Тогда Ангус позвал того, за кем гнался. Позвал раз, другой, третий раз, но тот не ответил, а наоборот - прибавил шаг, словно пытаясь убежать от своего спасителя. Ангус преследовал беглеца, все больше раскачивая туловище своего колосса, размахивая его могучими руками, спешил к гибели, ибо стрелка шагомера дрожала у красной деления - 48 миль в час. Ангус долго кричал охрипшим от волнения голосом, и вдруг ему задело, потому что черная фигура начала расширяться, спухаючи, ее контур потерял четкость, и он видел в другом діглаторі уже не человека, а большую тень, которая розмивалась в бесформенное пятно, пока рассеялась и исчезла.

Ангус только теперь понял, что гнался сам за собой. Это был довольно редкий, однако известен и на Земле, в Альпах, феномен под названием “Призрак Брокена”. Собственное отражение на фоне ясных облаков.

Пораженный этим открытием, потрясен жестоким разочарованием, Ангус напряг все мышцы, судорожно хватая воздух, вспыхнул яростью и отчаянием, готов остановиться сразу, без задержки. И внутренности колоса словно взорвались, его шарпонуло и бросило вперед. Оптиметри плеснули червінню, как розпанахані жили кровью. Діглатор задвигтів всем корпусом, словно корабль напоролся на подводный риф, и начал хилитись. Если бы Ангус не опомнился и не перевел его на медленный шаг, велетохід завалился бы.

Многоголосый протест внезапно перегруженных агрегатов успокоился, Ангус со стоном повис с растопыренными ногами, дыша так тяжело, будто сам пробежал эти тяжелые последние мили. Слезы разочарования и гнева стекали его разгоряченным лицом. Немного успокоившись, он вытер мягкой подкладкой перчатки потные брови, между тем как гигантская лапа велетохода, повторяя его движение, поднялась вверх, закрыла окно кабины предплечьем и с грохотом ударила в излучатель, расположенный на безголовых плечах. Ангус забыл отключить правую руку из контура!

Этот очередной идиотский поступок окончательно привел его в чувство. Ангус развернулся, чтобы собственным следом пойти обратно, потому что звуки пеленга совсем разладились. Должен был стать на дорогу и идти по ней, пока будет возможность, а если его ослепит метель в зоне гейзеров, - он разгонит ее излучателем.

Наконец Ангус отыскал то место, где его сбила с толку фатаморгана - зеркало с облаков и газов. А может, он спятил еще раньше, когда не поддался на оптический, а на акустический обман и перестал сопоставлять пеленг с картой? Место, куда его занесло, оказалось не очень далеко от дороги, за шагомером - каких-то девять миль. Но на карте там не было никаких гейзеров - они тянулись дальше на север; это доказывала разведка ОПС. За то Марлин и посоветовал идти с Роембдена до Грааля кружным путем с юга, воротами углубления, которую никогда до сих пор не затапливало, хотя и засыпало снегом гейзеров. Тягомотно, но безопасно. В худшем случае впадину могли преградить дюны двоокисового снега, однако діглатор имел достаточную мощность, чтобы преодолеть даже пятиметровые сугробы, а если бы застрял, Грааль выслал бы бульдозеры с дистанционным управлением, сняв их с работ в шахте.

Но никто не знал, где именно пропали эти три велетоходи. Потому непрерывную радиосвязь не действовал в углублениях, на старом пути. Его после тех катастроф покинули. Кроме того, в южной впадины не доходили и короткие волны, и ретранслировать их нельзя было - ведь Титан не имеет ионосферы. Приходилось использовать сателитарные радиопередатчики, однако Сатурн хвостом своей бурной магнитосферы глушил любое излучения, кроме лазерного. Хотя лазеры Грааля, пробивая наслоения облаков, достигали патрульных спутников, однако те спутники, не оснащены преобразователями волн такого широкого диапазона, были неспособны перекодировать световые импульсы на радиосигналы. Могли, правда, посылать вспышки в углубление, и это, к сожалению, ничего не дало бы. Преодолеть гейзерові бури мог только лазер такой мощности, которая расплавила бы зеркала спутников. Выведены на орбиты, когда Грааль еще только создавался, зеркала уже подверглись определенной коррозии и поглощали слишком много лучистой энергии, хотя должны были бы отражать ее на 99 процентов. В этот клубок упущений, разбазаривание средств, спешки, нечеткой работы транспорта и обычной глупости, присущих людям везде, а значит и в космосе, один по одному втянуло и те велетоходи, по которым и следует запався. Оставалась последняя надежда - на прочный грунт впадины. И такой он твердый? Ангус вскоре должен был убедиться в этом. Если он сперва надеялся выйти на след своих предшественников, то теперь уже потерял на это надежду. Шел по азимуту, потому что дорога тянулась вверх, пока не вывела его из той пыли. Слева возвышались погружены в облака утесы древней магмы, из которой ветер пообмітав снег. Ангус рассудительно обошел это место. Пошел каменоломнею поперек обледеневших ущелий, в кризисе было видно пузырьки незамерзлого газа. Когда железные ступни и раз и проломили ледяную скорлупу, западаючи в полость, поднялся такой грохот и треск, который слышит, пожалуй, лишь капитан ледокола, тараня полярные торосы.

Прежде чем двинуться дальше, Ангус бережно осмотрел ноги велетохода. Потом еще долго возился, пока услышал отрывистый зуммер одинакового тона. Чуть позже сигнал в правом наушнике засвистел, а в левом загудел басом. Поэтому Ангус терпеливо вращался, пока зуммеры зазвучали в унисон.

Впереди между нагроможденными ледяными плитами открылся довольно широкий проход, то была не водяной лед, а застывшие углеводороды. Наземь Ангус сошел крупнозернистым сухим щебнем, изо всех сил сдерживая скорость, ибо тысяча восемьсот тонн велетохода тянули со склона вниз. Покрытые облаками вулканические стены кратера расступились, и перед глазами предстала впадина. Он надеялся здесь увидеть место, окрашенную всеми цветами радуги, но увидел Бирнамский лес...

Из тесных отверстий била добрая тысяча гейзеров, выбрасывая в ядовитую атмосферу кипящие струи аммониевых растворов. Источники под ужасающим давлением выстреливала жидкость в темное небо, превращая его в мутный хаос.

Ангус был уверен - к нему струи не доберутся, эксперты дали гарантию, поэтому думал не об этом. Нужно было либо сразу вернуться к Роембдена, или продвигаться дальше, слушая невинные звуки в наушниках, словно коварный пение Одиссеевых сирен. Грязно-желтые облака, тяжелые и ленивые, расплывались над всей впадиной, чтобы спадать вниз странным липким снегом, который, застывая, превращался в настоящие заросли Бірнамського леса, причудливого и ворушкого.

Собственно, это чудо только с большого расстояния чем-то напоминало засыпанную снегом пущу. Упорная игра агрессивных химических соединений, которую все время подпитывали новые приливы, потому что отдельные группы гейзеров били непрестанно в неизбывное размеренном ритме. Создавались хрупкие, словно фарфоровые джунгли, которые достигали чвертьмильної высоты. Этому способствовала и слабая гравитация.

Белые склисті чащи накладывались одна на одну, а когда нижние уже не могли удержать массива покрытых разветвлений, что без удержу пнулись в небо, то осыпались и завалювались с протяглим грохотом, как вселенский состав фарфора в минуту землетрясения. В конце концов, именно “порцелянотрусом” кто-то легкомысленно и назвал эти обвалы бірнамських лесов.

Потрясающее и одновременно невинное зрелище обвала можно было увидеть только с вертолета.

Таков был лес Титана; вблизи он казался непрочной конструкцией, білопінною и кружевной, однако не только велетохід, но и человек в скафандре мог продраться сквозь его чащу. Не просто углубиться в такую легкую от пемзы, застывшую пену, чем-то средним между скрижанілою мазью и кружевом, сплетенным из тончайших фарфоровых волокон. Никто не смог бы двигаться там быстро, а все же продвигался вперед, ибо бесконечность напоминал настоящую облако из студенистой паутины всех оттенков белого - от перламутрово-опалового до ослепительно-молочного.

Войти в лес было возможно, и никто не мог дать гарантии, не находится именно эта часть леса уже на пределе выносливости и не рухнет она, пряча путешественника во кількасотметровим слоем саморуйнівного склива, которое кажется пухом лишь в малом количестве.

Еще раньше, когда Ангус находился на траверсе и фарфоровая лес прятался за черным выступом горного склона, оттуда лил белое сяєво, словно провіст, что оттуда должно взойти солнце. Свет напоминало блестки, которые ложатся на облака земного Северного Ледовитого океана, когда корабль, который плывет в открытых водах, приближается к ледовых полей.

Ангус шел навстречу леса. Впечатление, будто стоит на корабле или скорее сам является тем кораблем, усиливалось размеренным покачиванием железного великана. Пока он сходил с крутизны, достигая взглядом горизонта, очерченного светлой линией, лес с высоты казался розплесканою на поверхности облаком, вся поверхность которой здималася и сіпалась в непостижимом нервном дрожании. Ангус шел, а туча росла и росла, будто барьер материкового ледника. Пилот уже видел длинные, извитые языки, что отходили от него; как снежные лавины, они двигались в невероятно замедленном темпе. Только тогда, когда от снежных комочков его отделяло несколько сот шагов, Ангус начал различать отверстия зияли в них: и большие, словно входы в пещеры, и малые, словно норы. Они темнели в сплетении пушистых веток и широкополую ветки с напівкаламутного, напівбілого стекла.

Под ботинками великана захряскотів щебень, острый и хрупкий. Радио на два голоса уверяло, что машина движется в нужном направлении, поэтому Ангус и шел, подужчав гул моторов, увеличили обороты, чтобы преодолеть растущее сопротивление. Ангус слышал скрекотливе зойкання трущоб, которые разламывал коленями и корпусом велетохода, избавившись от первого испуга. Теперь он боялся лишь одного: легче найти иголку в стоге сена, чем хотя бы одного из тех, что пропали. В этой гуще не оставалось следов, потому что фонтаны гейзеров питали облако, каждая воронка и провалина зарастали быстро, словно живая рана.

Ангус проклинал неповторимую красоту, которая его окружала. Тот, кто назвал ее Бірнамським лесом, позаимствовав название у Шекспира, был, вероятно, эстетичной натурой, но сейчас в Ангуса, который сидел в діглаторі, возникали совсем другие сравнения.

Через сплетение известных и неизвестных причин Бирнамский лес то отступал, то подвигался в глубь впадины, ширячись на тысячах, десятках тысяч гектаров, а сами гейзеры были достаточно безопасны, если заметить их издалека. Раздавался громовой грохот гейзеров, слышалось ужасающее вой, словно в родовых муках кричала сама планета. Газы прорывались на поверхность и разлетались во все стороны бризкотливим скливом, превращаясь в застывшие чащи.

Только законченный неудачник мог свалиться в отверстие гейзера, который между двумя взрывами на мгновение замирает. Легче всего было обходить на безопасном дистанции именно те, что проявляли себя постоянным грохотом, свистом и двигтінням поверхности. Зато неожиданный взрыв, даже не очень близкий, чаще всего вызвал гигантский обвал.

Медленно ступая шаг за шагом, Ангус чуть ли не прижимаясь лицом к бронированной стекла. Видел молочно-белые застывшие струи-стволы. Внизу они были толстые, вверху же разветвлялись мигающим клубком. А в закрижанілих джунглях нижнего этажа росли новые заросли, спинаючись легкими ярусами вверх, застывая в скелетоподібні, паучьи побеги, коконы, гнезда, плавуны, жгутики, жабры, вырванные из тела рыб, но все еще дышащие, ибо все и везде горел, расползалось, сплеталось, с толстой изморози снувались тонкие игольчатые побеги. Они сворачивались в свитки, оседали, всплывали и снова наползали друг на друга, непрерывно скрапуючи с неизвестной высоты клейким молоком. Ни одно слово, возникшее на Земле, не могло описать эту работу в белом, відмитому от тени, ясном молчании, в этой тишине, сквозь которую прорывался еще отдаленный, только родившийся грохот - свидетельство подземного притока где-то глубоко в жерлах гейзеров.

Ангус остановился, чтобы понять, откуда доносится этот нарастающий грохот, и вдруг заметил, что лес начал утягати его в себя. Не подошел к нему, как лес в “Макбете”, - в этих зарослях будто ниоткуда, из абсолютно неподвижного воздуха зроджувались микроскопические хлопья снега, который падал с неба, а просто появлялся на темных плитах брони діглатора, на сварных швах его плечевых щитов. Уже вся верхняя часть корпуса была припорошена этим снегом, который утратил подобие снега, потому что не падал сверху, а лип белым сиропом, выпускал ростки, снувався молочно-волокнистым нытьем. Ангус и не зогледівся, как діглатор оброс снежным мехом, что, простираясь тысячами цепей, минячись на свете, превратило корпус машины на огромную белую куклу, причудливую снежную бабу.

Ангус заставил его чуть вздрогнуть, и уже застывшие массы снега с конечностей и наколенников начали спадать вниз огромными кусками, а упав, превращались в стоге хрупких осколков. Свет вихоплювало с шаткой кипучей наводнения фантасмагорические формы и сліпло, хотя и не освещало поверхности. Только теперь Ангус оценил пользу, которую давал включен излучатель. Его адский жар витоплював в дебрях тоннель, которым шествовал діглатор. То с левой, то с правой стороны струй газ, пушечными выстрелами вырываясь из затронутых діглатором облаков. Время взрывы звучали канонадою: это когда просыпался недалекий гейзер; он плевался во все стороны, а над ним бушевал целый султан газов. Неожиданно сніжистий лес поредел, образуя поляну под невысоким сводом. Посередине поляны лежал черный великан, показывая ему подошвы сцепленных стоп и изогнут в одну сторону корпус. Это напоминало обломки корабля, выброшенного на берег. Левая рука великана торчала из белых стволов, ладонь заслонили обширные заросли. При падении корпус почти вдавивсь в грунт.

Железный великан лежал согнутый, но словно не покорен до конца. Потому что, кроме укрытых снегом конечностей, весь корпус его был чистый. Воздух над ним чуть дрожало, потому с него и до сих пор выходило тепло. Ангус Парвіс просто глазам своим не верил. Произошло чудо: встреча с велетоходом-близнецом! Пилот хотел было отозваться, и заметил одновременно две вещи: под поваленным діглатором широко растеклась лужа масляно-желтой жидкости, вытекшей из гидравлических приводов. Итак, діглатор поврежден, по крайней мере частично. Переднее стекло кабины, сейчас такое похожее на корабельный иллюминатор, зяяло провалом и только из реек обшивки торчали изоляционные подушки. Это отверстие, наполненное мраком, дымился, будто великан не мог выпустить в агонии последний вздох.

Радость неожиданной встречи уступила место жути. Еще только осторожно наклоняясь над поверженным діглатором, Ангус уже знал, что внутри никого нет. И все же обшарил внутренности великана прожектором, увидел беспорядочно взвешенные приводы и прицепленную к ним электронную кожу. Не имея возможности наклониться ниже, Ангус старался заглянуть во все углы кабины. Надеялся, что водитель, который потерпел крушение и ушел, надев скафандр, оставил какую-то весть, знак, однако там лишь валялась опрокинутая ящик для инструментов и ключей, что из нее повыпадали.

Ангус долго пытался понять, что здесь произошло. Діглатора мог свергнуть обвал, могло засыпать; попытки водителя выкарабкаться кончились ничем, тогда он выключил систему блокираторов, ограничивающие допустимую мощность, и вследствие перегрева лопнули маслопроводы. Стекла в кабине водитель не разбивал, ведь свободно мог выйти лазом в бедре или аварийным отверстием на позвоночнике. Скорее всего, стекло выбило во время обвала, когда велетохід упал навзничь. Он перевернулся На бок, соревнуясь с завалом. Ядовитая атмосфера, наполнив кабину, убила бы человека быстрее, чем холод.

Следовательно, обвал не застал человека врасплох. Когда сводчатые чащи обрушились сверху на машину, водитель, понимая, что велетохід недолго удержится на ногах, успел надеть скафандр. И этим перевел діглатор на аварийное управление, ибо сначала должен был стянуть с себя электронную кожу. Этот діглатор не имел сверхмощного излучателя, поэтому водитель сделал то, что характеризовало его с лучшей стороны: взял инструменты, перебрался к машинному залу и, поняв, что не сможет починить гидравлику, потому потрескалось много трубопроводов и потери оказались слишком большими, отключил от реактора все те передачи, которые служили для передвижения, и включил реактор почти на всю мощность. Он видел, что велетохід ему не удастся спасти, но жар атомного котла, который выделялся сквозь бронированный корпус, растапливал завал. Так образовалась эта пещера с склистими стенами.

Ангус проверил радиацию, приблизив к задней части корпуса счетчики Гейгера. Они сразу же громко застучали. Швидконейтронний атомный реактор давно расплавился от собственного жара и уже холонув, но внешне броня была еще горячая и радиоактивная.

Поэтому незнакомый Ангусові водитель вылез через разбитое окно, покинувітіи ненужные инструменты, и пешком заглибивсь в лес. Ангус искал его следы в разлитом масле, и не нашел ничего. Обошел металлический труп и начал искать в стенах зияющей пещеры дыру, которой могла бы вылезти человек. Ни одной такой дыры не было. Сколько времени прошло от момента катастрофы, Ангус не знал. Знал одно: те двое первых исчезли в лесу три дня назад, а Піркс - часов на двадцать-тридцать позже. Такая мизерная разница во времени не давала возможности установить, это велетохід самого Піркса, а операторов с Грааля.

Ангус, живой, закованный в железо, стоял над опрокинутым великаном и спокойно размышлял, что делать дальше. Где-то в этом вытопленном жаром пухиреві должен был непременно быть отверстие, которым спасся злополучный водитель, и, видимо, после побега отверстие засосало.

Фарфоровая шрам должен быть достаточно тонкий - с діглатора Ангус его не мог заметить, поэтому, отключившись от великана, как можно быстрее переоделся в скафандр, совпадение, громыхая по лестнице, к бедренному люка, лесенкой слез на ступню и соскочил на склистий грунт. Витоплена в обвале пещера вдруг показалась значительно большей, будто он сам внезапно уменьшился.

Ангус обошел пещеру вокруг - почти шестьсот шагов. Приближая шлем в прозрачных мест, которых, к сожалению, было немало, он обстукував их молотком, прихваченным на пульте управления, а потом попытался выдолбить нишу между давно затвердевшими “стволами”. Поверхность треснула, словно стеклянная, оттуда посыпалось крошево, потом что-то загрохало, и на него обрушилась туча легкого щебня и кристаллического пыли. Ангус убедился, что все это пустое, пропавшего водителя он не найдет, а сам окажется в ловушке. Пролом, в который он зашел діглатором до пещеры, уже затягивался белыми, толщиной как рука сосульками, они понемногу тужавіли, напоминая соляные столбы.

На это не было совета. А что хуже всего, не было времени на спокойные размышления, ведь и своды оседало - оно уже почти касалось плеч велетохода, похожего теперь на Атланта, который держит на себе небесный свод.

Ангус и не згледівся, как вновь оказался в кабине, что уже потихоньку, миллиметр за миллиметром, наклонялась вместе с корпусом, натяжение электронную кожу и еще мгновение посомневался, стоит ли включать излучатель. Здесь в каждом поступке крылся непредвиденный риск - расплавленное свода могло и скрапати и обвалиться. Ангус продвинулся на несколько шагов и тут же, возле черной кучи поломанного велетохода, нашел место, откуда мог взять разгон и со всей силы выбраться наружу. Не для того, чтобы позорно бежать, а чтобы вырваться из склистої гробницы. А там уже увидит, что делать дальше.

Силовая установка заиграла турбинами. От удара стальных кулаков белая стена загудела, трещины звездчатый расползлись вверх и во все стороны, и одновременно грянул гром.

То, что случилось, произошло так быстро, что Анпус не успел ничего понять. Почувствовал такой устрашающий удар сверху, что великан, в котором он сидел, лишь басовитости ахнул, заточился, вылетел сквозь выбитый брешь, словно листок бумаги, и под лавиной глыб, обломков, пыли так внезапно врізавсь в почву, что, несмотря на амортизацию, все внутренности Ангуса Парвіса подскочили к горлу. И в то же время падение было невероятно медленное: обломки, покрывавшие тропу, по которой он пришел сюда, поднимались, их было видно в окно так, словно не он падал, а и снежная гладь, на которую градом сыпались обломки, становилась перед ним на дыбы. Он приближался с высоты до этой білини, завернутой облаками пыли, пока сквозь все шпангоуты корпуса, виючі моторы, их рычаги, защитные жидкости брони до него дошел последний громовой удар.

Ангус лежал ослепший. Лобовое стекло не треснуло, однако угрузло в отвале, массу которого он ощущал на себе, на спине діглатора. Турбины выли уже не под ним, а сзади на холостых оборотах, потому что от перегрузки сами себя выключили. На черном, как сажа, фоне окна пламенели все указатели. Они понемногу бледнели и сіріли, тогда стали светло-зелеными, однако те, что были с левой стороны, один за одним гасли, словно дотліваючі угольки.

Ангус лежал с левой стороны в искалеченном велетоході. Искалеченном, потому что руки и ноги діглатора не действовали. Светился лишь контур его второй сегментной половины. Судорожно дыша, Ангус чувствовал запах перегоревшего масла. Итак, случилось то, чего он боялся. Сможет полупарализованный діглатор хотя бы ползти?

Ангус проверил турбины, они заиграли в унисон, однако сигнализация сразу же вспыхнула пурпуром предупреждения. Когда обвал толкнул его сзади, велетохід упал не вниз, а немного боком. Глубоко дыша, Ангус якнайповільніше, вслепую, включил внутреннее освещение и нашел аварийный інтероцептор велетохода, чтобы понять, в каком положении находятся его конечности и корпус машины. Начертанное холодными линиями изображение появилось сразу. Обе стальные ноги сцепились, а точнее - скрестились, следовательно, коленные суставы треснули. Левая стопа зашла по праву, однако и правой он не смог даже пошевелить. Видимо, ноги вцепились друг в друга выступами, а остальное довершил давление обвала.

Вонь вытекающего из гидравлики масла раздражал ноздри все назойливее. Ангус еще раз попытался выкарабкаться из завала, переключив всю сеть мастилопроводу на слабее, аварийный контур. Напрасно? Уже что-то раскаленное, скользкое, мягкое подтекало ему под стопы, голени, бедра. В белом свете лампы над головой, лежа на стекле кабины, он увидел смазку, расстегнул змейку, вылез из электронной кожи и, стоя на коленях голый, открыл стенной шкафчик, которая теперь была над ним. И охнул под весом скафандра, что выпал оттуда, ударяя его в грудь кислородными бутылями. За ними белой пулей полетел в масляную лужу шлем. Трикотажный костюм пропитался гидравлической жидкостью. Ангус без колебания влез в скафандр, вытер смазку с шлема, надел его, стяг застежки и на четвереньках пополз колодцем, теперь уже горизонтальным, словно туннель бедренного люка.

И этого, и аварийного люка на “хребте” велетохода открыть не удалось. Никому не известно, как долго он еще пробыл в кабине, пока снял шлем и, легши на залитую смазкой типа, поднес руку к красному йогника, разбил небольшой пластиковый бугорок и изо всех сил вдавил вглубь будущее вогнутую кнопку вітрифікатора. И никто не сможет узнать, о чем он думал и что чувствовал, готовясь к ледяной смерти.

СОВЕЩАНИЕ

Доктор Герберт сидел возле настежь одчиненого окна, удобно выпрямив ноги, обвернутые пушистым одеялом, и просматривал гистограммы. Хотя на дворе пылал день, в комнате царили сумерки. Полумрак усиливало черное, словно за кіптюжене, своды из перекрещенных толстых, пропитанных живицей балок. Пол был вымощен из крупных, плотно пригнанных досок, стены выложены из толстых бревен. За окном маячили поросшие лесом склоны Ловца Облаков, далее массив Кратакальга и утес высочайшей горы, подобной буйвола с обломанным рогом, которую индейцы назвали в древности Камнем Сияющего Блаженства. Над серой, втиканою каменюччям долиной, вздымались пологие склоны, с северной стороны покрыты льдом. За северным перевалом сияла голубизной далекая равнина. Ген-ген, в невероятной дали вздымалась в небо узкая полоска дыма - знак действующего вулкана.

Доктор Герберт сравнивал снимки и делал пометки ручкой. Ни один шорох не доносился до него. Огоньки свечей ровным пламенем горели в холодном воздухе. их свет видовжувало контуры мебели, сделанных в староіндіанському стиле. Большое кресло в форме человеческой челюсти отбрасывало на потолок устрашающие тени зубатых перил, заканчивались закрученными клыками. Над камином шкірились вырезанные из дерева безокі маски, а столик, что стоял у Герберта, опирался на свернутую в клубок змею. Голова ее покоилась на ковре, полискуючи глазами, свет свечей переливалось в красных полудрагоценных камнях, вставленных в глазницы.

Издалека донесся звонок. Герберт отложил снимки, которые он изучал, и поднялся. Комната моментально изменилась - превратилась в просторную столовую. Посередине появился стол, не покрытый скатертью. На черном дереве мерцала зеленая яшма столового сервиза. Сквозь распахнутую дверь въехал инвалидский тележка - такими пользуются паралитики. В нем покоился тучный мужчина с мясистым лицом, на котором между брезклими щеками терялся маленький носик. Мужчина был в кожаной куртке. Он вежливо кивнул Гербертові. В то же время вошла худая, словно тичка, дама с черными волосами, будто разрезанным пополам прядью седины. Напротив Герберта вдруг появился гладкий приземистый священник с апоплексическим лицом. А когда слуга уже поставил на стол первое блюдо, в комнату, виновато потупясь, вошел седой мужчина с раздвоенным подбородком. Он задержался возле массивного камина, сложенного из больших камней, и какое-то время грел руки над огнем, а потом сел на то место, что указал ему парализованный хозяин.

- Ваш брат еще не вернулся с прогулки, Мондіане? - спросила у него худая женщина.

- Наверное, сидит на Зубе Мазумака и смотрит в нашу сторону, - ответил хозяин, утиснувши тележка в оставленный промежуток между стульями.

Он ел быстро и с аппетитом. После этой реплики все ели молча, пока слуга разлил кофе, аромат которой смешался со сладким дымом сигар. Тогда худая женщина сказала снова:

- Мондіане, сегодня вы должны рассказать нам, что было дальше в той истории с Глазом Мазумака.

- Да, да, - подхватили все.

Мондіан Вантенеда нахмурил брови, сплел руки на животе. Тогда обвел взглядом всех присутствующих, как бы замыкая круг слушателей. В камине треснула, догоряючи, дровина. Кто одіклав вилку, брякнулась ложка, и наступила тишина.

- На чем я остановился?

- На том, как дон Эстебан и Дон Гільєльмо, услышав легенду о Кратакальгу, отправились в горы, чтобы добраться до Долины Семи Красных Озер...

- Во время всего путешествия, - начал Мондіан, удобнее устроившись в своем кресле, - оба испанцы не встретили никого - ни человека, ни животного - и лишь изредка слышали крики орлов, которые парили над ними. Время вверху пролетал стервятник. После многочисленных попыток им наконец повезло взойти на горную тропу Мертвой реки. Оттуда они увидели высокую гору, похожую на коня, стал на дыбы, забросив в небо неуклюжую голову. Туман окутывал его тонкую, тоже словно лошадиную, шею. Вот тогда-то дон Эстебан и вспомнил слова старого индейца из долины: “Берегитесь гривы Черного Коня!”

Книга: Станислав Лем. ФИАСКО

СОДЕРЖАНИЕ

1. Станислав Лем. ФИАСКО
2. [6]. Я был одним из соавторов программы, и...
3. [8]. По сигналу “Эвридики” он должен был заставить...
4. [9] между знанием и верой. Воскрешены ничего...
5. [10], была, собственно говоря, математической...
6. [12]. Кое-кто считал, что эта аббревиатура не...
7. [13], -перебил Туїма. - Я говорил о...
8. [14] всех с планетной колыбели, не хватит...
9. [17], - шепнул Араго. - Темпе...
10. [18]), по аналогии с исторической...
11. [21] - эти возгласы утонули в другом грохоте,...
12. [22], требует взаимного контроля вооружения,...
13. [23], или пата. Если так, то “Гермес” сначала...
14. [24]. ПАРОКСИЗМ...
15. [25]. Но я не создал этой музыки. Хотя...
16. [29], я оставил эту мысль при себе, чтобы не...
17. [30]: оферт альянса, поданный нами обоим...
18. [32]. - Я ее не чувствую. Взамен за...
19. [33]. Думаю, мне не надо убеждать вас,...
20. [35]. Специалисты действительно остолбенели....
21. [36]: уголовное право почему-то не предусматривает...
22. [37]. Новости оказались неожиданными,...
23. [38]. Однако история учит, что Страшный Суд -...
24. [39]. “Гермес” двигался высоко над...

На предыдущую