lybs.ru
Там, где есть украинцы, там всегда есть искусство. / Юрий Липа


Книга: Берджес Энтони. МЕХАНИЧЕСКИЙ АПЕЛЬСИН


Берджес Энтони. МЕХАНИЧЕСКИЙ АПЕЛЬСИН

Энтони Берджес. Механический апельсин

(Anthony Burgess - Clockwork Orange)

Перевел с английского Александр Буценко

Часть первая

1

- Так что же дальше, а?

Мы, то есть я, Алекс, и три моих кент - Пит, Джорджи и Дым (это действительно-таки был глуп, как дым), сидели в молочном баре "Корова", напрягая ізвіліни, чем бы его заполнить вечер и эту лайняву зимнюю холодную мерзость (хорошо хоть без дождя). Бар "Корова" был молочно-плюсовым мєстом; вы, братва, наверное, уже и забыли, что оно такое, эти места, ведь мир меняется очень быстро, и все про все забывают мигом, а газет все равно никто не читает. Так вот, в том баре подавали молоко - и плюс к нему. Разрешения на продажу спиртного они не имели, но закон тогда еще не запрещал новые вещи, поэтому они добавляли сколько угодно всякой дряни в обычное молоко: вы могли пить его с "колесами", "химией", "дурью" или таким другим, хватать кайф и четверть часа лицезреть на кончике своего левого ботинка господа Бога с его небесным войском и всеми святыми, пока яркие вспышки озаряли ваш мозг. Или же пить молоко на "ножах", как мы это называли; оно заводило нас и подталкивало немного попаскудити, как сыграть в очко. Именно такое молочко мы и хлебали того вечера, вот с него я начинаю свое повествование.

Карманы у нас были напичканы дєньгамі, поэтому ради бабок совсем не обязательно было долбать в закоулке старого хрена и смотреть, как он всплывает в луже крови, пока мы подсчитываем добычу и делим ее на четверых; или видєливать жестокие штуки с трясущейся седой ципою в магазине, а тогда линять, хватаясь из смєхом за животики. Но, как говорится, деньги - не главное.

Мы, все четверо, одевались по последней моде. В те времена это означало носить вузюсінькі "дудочки" с нашитой на причинные места так называемой "формочкой для желе" - заплаткой, что оберегала штаны и правила одновременно за такую себе украшение, которое можно было четко различить при определенном освещении. Я имел "формочку" в виде паука, Пит - в виде ладоні, Джорджи - очень причудливую, в виде цветка, а бедняга Дым имел жлобську заплату в виде блазенського лица. Он вообще не отличался сообразительностью и был "найдимніший" из всех нас четверых, настоящий тебе Фома неверный. Мы носили также короткие куртки без отворотов, но с огромными накладными плєчамі - насмешка над статурними болванами. А на шею, братва, мы повязывали платки грязно-белого цвета, которые напоминали картофєльноє пюре с подобием узора, что его оставляет вилка. Мы имели не слишком длинные чубы и были обуты в тупоносі, моцниє, как для драки, ботинки.

- Так что же дальше, а?

Возле стойки сидели рядком три дєвочкі, но нас, мальчиков, было четверо, и мы придерживались правила: один за всех, все за одного. Те мочалки также были прикинуті как надо-одна в фиолетовом, вторая в зеленой, третья в оранжевом парике, стоили тем фраєркам менее трех-четырехнедельного заработка, а раскрасе все имели "боевую" (обведены глазкі и густо намазюкані ротікі). Девушки были в длинных и прямых черных платьях, а на груди каждая носила небольшой блестящий значок с мальчишеским именем - Джо, Майк. Видимо, то были мальчишки, с которыми мочалки успели переспать до четырнадцати лет. Они все поглядывали в нашу сторону, и мне уже хотелось закомандувати нам троим (краешком рта, понятное дело) выйти и немного развлечься сексом, покинув Дима, какой именно почовгав купить "палитру" белой жидкости, на этот раз с "химией", но это не соответствовало бы правилам игры. Дым был отвратительно уродливый, как и его имя, однако настоящій, железный боец и хорошо дрался ногами.

- Так что же дальше, а?

Человек, что сидел рядом со мной на длинной ворсистой диване, которая тянулась вдоль стен, уже "приехал". Он вибалушив глаза и лепетал: "Туманные труды Аристотеля, выбрасывая цикламенов, приобретают достаточного форфікуляції..." Да, он уже "отчалил", "встал на уши" - мне то состояние был знакомый, я его, как и все мы, не раз испытывал на себе, но теперь решил, что это - вєщь для труса, братва.

Ты глотал себе молоко, а тогда розлягавсь, и тебя поглощала мысль, что все вокруг-воспоминания. Ты все четко видел-столы, стереоколонки, лампы, мочалок и мальчиков, однако все оно было как и вєщь, щцо будто и реальная, но на самом деле не существует. Ты был загипнотизирован носаком своего ботинка или туфли, а то и ногтем, и чувствовал себя так, будто тебя схватили за грудки и начали трясти. 1 трясли до тех пор, пока вытряхивали все до остатка. Ты терял и тело, и имя, и душу, но тебя ничто не волновало, потому что ты с нетерпением ждал одного: когда твой ботинок или ноготь станет желтым, а тогда еще более желтым, и еще. Конец концом лампы взрывались, словно атомные бомбы, а носак ботинка, ноготь или грязное пятно на штанине вращались в большое-пребольшое место, больше от Вселенной, и ты собирался стать перед господом Богом, когда все вдруг уривалось. Ты возвращался назад с перекошенным коробочкой и скімлив: "Ой-ой-ой!" Конечно, это был большой кайф, но и большое трусость, Лдже мы живем на земле не ради того, чтобы прикоснуться к Богу. Это только высасывает из человека всю его силу и дух.

- Так что же дальше, а?

Включили стерео, и возникло впечатление, будто голос певицы-чувачки пєрєлєтает из одного угла бара в другой, поднимается к потолку, снова падает на пол, мечется от стены к стене. Берти Ласки прохрипела старую песенку "Ты стираешь с меня краску". Одна из трех цып возле стойки - та, что в зеленом парике,- начала надувать и втягивать под "музычку", как они называли то вой, свое брюшко. Я наконец почувствовал укол от "ножей" в старом добром молоке и теперь был готов сыграть в очко. Поэтому дзявкнув по-собачьи:

- Айда! Айда! Айда! - И ударил его кулаком своего соседа, который все еще что-то лепетал. Я жєлєзно залепил ему в ухо, но он только равнодушно продолжал:

- Телефонный алкоголь, когда фарфаркулюль получает рубадубдуба... Впоследствии, когда он придет в себя, ему, бесспорно, будет болеть ушибленное место.

- Куда айда? - спросил Джорджи.

- И так, пройдемся, братва, позырим, что случится по дороге. Поэтому мы випхалися в глупу зимнюю ночку, спустились по бульвару Маргдніти, вернули на Бутби-авеию и там нашли 'ге, чего іііукали,- крохотнос посмешище для начала. Это был похож на школьного учителя дрожащий старпьор в очках, который хватал ртом холодный ночной воздух. Под мышкой он нес книги, в руке держал черный зонтик и вышел из-за угла, где было публичное библио, по нему в те дни пиплы почти не ходили. В общем, когда стемнело, в городе редко можно было встретить типичного обывателя, потому что полицейских стало меньше, но хватало озорных мальчиков, так похож на учителя чєловск был единственным прохожим. Мы вежливо подрулілі к нему, и я сказал:

- Извините, дружище.

Когда он заметил, как мы четверо спокойно, вежливо и улыбчиво подходим к нему, то немного струсил, но громко, как учитель, и пытаясь скрыть испуг, ответил:

- Так, прошу. Что вам угодно?

- Вижу, у вас под мышкой книжки, дружище,- продолжал я. - В наше время встретить человека, и до сих пор любит читать, приятная неожиданность.

- Вот как? - удивился он и задрожал. - Понимаю. Он посмотрел на каждого из нас по очереди и увидел, что стоит посреди группы веселых, вежливых ребят.

- Да,- подтвердил я. - Я бы с огромным интересом посмотрел, с вашего разрешения, на книжки, которые вы держите под мышкой. Всего на спи те люблю хорошую чистую книжку, братец.

- Чистую? - переспросил он. - Чистую?

В этот момент Пит выхватил у него три книги и быстро раздал их нам. Каждый из нас, кроме пришелепкуватого Дима, получил по книжке. У меня в руках оказалась "Элементарная кристаллография". Я развернул ее и заметил:

- Очаровательно, высокий класс!.. А это что такое? - вдруг испуганно воскликнул я. Какое грязное ругатєльство, стыдно даже смотреть! Ты разочаровал меня, братец, такого я от тебя не ожидал.

- Но... - попытался возразить учило. - Но, но...

- А здесь,-подхватил Джордж,-по моему мнению, уже настоящая гадость! Одно ругатєльство начинается на "х", а второе - на "п". - Он держал в руках книжку под названием "Чудо-снежинки".

- Ага,- и себе докинул слабоумный Дым, что именно посмотрсл через Пітове плечо и, как всегда, переборщил. - Вон рассказывается о том, что он с ней сделал, еще и нарисовано. То ты,- прошипел он,- просто старый распущенный крутой!

- И это в твои годы, дружище!.. - упрекнул я и стал раздирать книгу, которую держал в руках.

Остальные принялись делать то же со своими книгами. Дым с Питом кромсали "Ромбоэдрические системы".

- Погодите! - закричал древний учило-мучило. - Это же не мои книги,-это собственность муниципалитета! Настоящее безобразие! Вандализм!-И еще что-то в етом роде. Он даже попытался было отобрать у нас книги. Трогательная сцена!

- Ет, то ты заслуживаешь, чтобы тебя проучили, братец,- заметил я.

И "Кристаллография" имела очень прочную оправу, старинную, изготовленную по тех времен, когда вещи делали еще навечно, и разорвать ее было очень трудно. Тогда я начал выдирать страницы и бросать их пригоршнями, словно огромные снежинки, на старпьора, который все вопил, и остальные нас сделали то же самое - Димчик еще и ударил, как тот шут, в закаблуки.

- Вот тебе! - приговаривал Пит. - Кукурузные хлопья для сраного читателя дрянных книжек!

- Ах ты гадкая розваліна! - лайнувсь я, и мы взялись за старика. Пит схватил его за лапы, Джорджи растяжение ему пальцем, как крючком, пасть, а Дым вытащил оттуда искусственные зубы - верхнюю и нижнюю челюсти. Он швырнул те челюсти на асфальт, а я стал толочь их ботинком. Но они оказались слишком крепкие - с новой, класной пластмассы. Старый хрен-то булькотів, зашумєл:

- Буль, вуль, мультфи!..

Тогда Джорджи отпустил его губкі и треском приложился кулаком к беззубой пасте, откуда послышался стон и красиво плеснула кровь. Далее мы раздели беднягу, стащили с него верхнюю одежду, оставив его в длинных трусах (старінних - Дым из смєхом даже наклонился, чтобы кращще их разглядеть). Наконец Пит легонько двигонув учила по башке, и мы отпустили его с Богом. Он поплелся прочь, пошатываясь, хоть піхнулі его не очень, ох-ох-охая и не понимая, ни где он, ни что с ним. А мы, поглузувавши, начали выворачивать его карманы - Дым в это время пританцовывал с черным зонтиком. А впрочем, поживиться было почти нечем. Несколько доисторических писем, еще 60-го года, с "моим любимым" и такой другой фігньой, кольцо для ключей и прєстарая авторучка, с которой протекало чернила. Глуп Дым оставил, конечно, свой танец с зонтиком и принялся читать вслух одно из писем, демонстрируя безлюдной улице свою грамотность.

- "Мой дорогой!..-неистово восклицал он.-Я буду думать о тебе на расстоянии! Надеюсь, ты не забуватимеш теплее одеваться, когда будешь выходить вечером из дома!.." -Дым во все горло заржал - го-го-го! - и притворился, будто підтирається тем письмом.

- Довольно! - бросил я. - Кінчаймо, братва!

В штанах старпьора наскребли жалкую толику башлєй (то есть денег), не больше трешки - грязная пшонка сравнению с нашими бабкамі, и мы ее просто смяли. Тогда сломали зонтик, порезали на лоскуты училову одежду и, пустив ее по ветру, поставили точку на том старпьорі. Этак. Не много, конечно, но я вовсе не собираюсь ни перед кем вы-й-бачатись - вечер только начинался. "Лезвия" с молоком усмокталися в кровь, и мы были на взводе.

Надо было повторить то же самоє, то есть опорожнить карманы, прежде чем грабануть магазин, и таким образом купить себе заранее алиби. С таким намерением мы двинулись к "Герцога Нью-Йоркского" на Эмис-авеню, зная, что в том баре всегда три-четыре бабушки хлещут пиво на ДД (государственную помощь). Мы враз обернулись на примерных мальчиков и начали ласково, как на вечерней молитве, всем улыбаться. Но те старые морщинистые пьяницы моментально задрожали и их венозные лапкі со стаканами затряслись, разбрызгивая пиво на стол.

- Оставьте нас, ребята,- прошамкала одна из бабушенцій. На ее лице отразились следы тысячелетий. - Мы бедные старые женщины.

Мы только вишкірились в ответ, сели рядом и дзеленькнулн в колокольчик, подзывая официанта. Когда он, испуганно вытирая грязным фартуком ладоні, подошел, заказали четыре "ветераны" - смесь рома и шерібренді, очень популярный в то время коктейль (кое-кто любил еще канадский вариант-с лаймовым соком).

- А этим бедным бабушкам принеси то похрумкати,- приказал я официанту. - Каждому по большой порции шотландского ввіскі и чего-нибудь на зубок.

Я вывернул карман с дєньгамі на стол, братйа, и остальные ребята сделали то же самое. Испуганным старым пьяницам принесли двойное бухло, и они совершенно растерялись, не зная, что и сказать. Наконец одна из них смогла на "Спасибо, мальчики", хотя, чувствовалось, все они думали: здесь что-то не то. Так так, мы купили каждому по бутылке коньяка "Генерал янки" с собой, а я еще и заплатил, чтобы им выдали второго дня по десятку кружек пива и они больше не воняли возле стойки. На башлі, которые остались, мы накупили, братва, всего съестного, что только продавалось в том мєстє: пирожных, сухих кренделиків, сырных палочек, хрустящей картошки, шоколадных плиток. И все это - для тех стареющих мочалок. А тогда объявили:

- Через минуту вернемся.

- Спасибо, ребята. Пусть бережет вас Бог,- только и смогли пробулькотіти старые принципы, когда мы попхались на улицу без пенса в карманах.

- Сам себе кажешься таким порядочним, что аж противно,- заметил Пит. Бедняга Дым, было видно, ничегошеньки не усьок, но придержал язык, боясь, что его обзовут дураком и безголовым недорослем. Мы завернули за угол и вышли на Етлі-авеню, где еще была открыта эта лавка со сладостями и сигаретами. Уже месяца три мы ее не трогали, поэтому в этом районе вообще было спокойно - патрульные розы (то есть вооруженные полисмены) в те дни держались выше по реке. Мы натянули маски - новенькие, кльовиє, каждая была похожа на какую-то историческую личность (когда покупаешь такую маску, тебе даже называют имя); я имел маску Дизраэли, Пот-Элвиса Пресли, Джорджи - Генриха VIII, а бедняга Дым - поэта Пе Бе Шелли. Маски скрывали все лицо до последней волосинки и были изготовлены из особого эластичного материала, так что после всего их можно было даже свернуть и запихнуть в ботинок. Поэтому мы натянули маски и зашли втроем в магазин. Пит остался на улице "на стреме", хоть вокруг и царила тишина. В магазине мы сразу двинулись к хозяину, такого себе Слоуза - не человек, а студень в портвейне. Он мигом понял, что к чему, и опрометью метнулся за прилавок, где был телефон и где, видимо, он держал свою хорошо смазанную шестизарядну "пушку". Дым со скоростью птицы перепурхнув через прилавок и начал кидаться коробками с табаком, которые разбивались о большой плакат, на нем какая-то мочалка шкірилася до покупателей и выставляла на показ грудь, рекламируя новые труїлки, то есть сигареты. Еще мгновение - и мы увидели, как в глубине магазина за портьерой словно прокатился клубок. То Дым и Слоуз сцепились в смертельной драке. Из-за портьеры слышалось пыхтение, хрюканье, удары, грохот падения, ругань, и наконец - брязь! брязь! брязь! - то били стекло. Мамочка Слоуз, крамарева дрружина, онемела за прилавком. Ежесекундно она могла зарепетувати: "Караул! Спасайте!"-поэтому я мигом перепрыгнул через прилавок и схватил ее - тоже точно слониха, еще и духами от нее разило, как из бочки, а огромные груди аж ходуном ходили, словно мощный вибратор. Я лапой зажал ей рот, чтобы она не завизжала на весь мир, но и сука изо всех сил укусила меня за ладонь, и первый вскрикнул именно я, а тогда и она завизжала, призывая полицию. Пришлось долбануть ее гирей, а тогда еще и утащить лапчатой ломиком, которым они открывали ящики. Наконец она умылась ухой, как тот старик учило, мы бросили ее на пол, с глума разорвали на ней одежду, еще и слегка копнули несколько раз ногами, чтобы не стонала. Когда я увидел ее розкарячену, с голыми сиськами на полу, то невольно подумал, не успею ли я ее еще и... А впрочем, времени уже не оставалось. Випорожнивши кассу - добыча оказалась немалой - и прихватив несколько коробок лучших труїлок, мы злиняли.

- Однако тот гад здоровый как бугай,- заметил Дым. Его вид мне не понравился: грязный, растрепанный, он походил на человека после драки. Хоть так оно и было, но это же не оправдание, чтобы иметь такой вид. Об Дымовую платок на шее как будто кто-то ноги вытер, маска слезла с лица, и на нем остался грязь с пола. Мы затащили Дима в переулок и принялись приводить его в порядок - наслинили наши "сякачки" и ну умывать ему морду. Старались для того сукиного сына. До "Герцога Нью-Йоркского" вернулись очень быстро: глипнувши на часы, я увидел, что мы справились менее чем за десять минут. Бабушенції так же сидели и пили пиво с виски, которое мы им купили.

- Привет, кисы! - обратились мы к ним. - Чего еще желаете?

- Вы очень добры, мальчики,- завели они ту самую песенку,- да хранит вас Бог.

Мы дзеленькнули в колокольчік, и когда подошел официант, на этот раз другой, заказали себе пива с ромом - страшно же жгла жажда, братцы,- а старым принципам - все, чего им захочется. Тогда я предупредил бабуль:

- Мы отсюда не выходили, да? Все время были здесь, понятно? Они поняли все удивительно быстро.

- Хорошо, мальчики. Вы все время были у нас на глазах. Пусть бережет вас Бог. -И снова приложились к рюмкам.

Все это, конечно, не так уж и весило. Полчаса полиция не давала о себе знать. И потом появились наконец две молодые розы, горят в своих огромных железных шлемах.

- Вам известно о том, что произошло сегодня вечером в Слоузовій магазине? - спросил один из них.

- Нам? - невинно переспросил я. - Нет. А что такое?

- Ограбление и насилие. Хозяева в больнице. Где была целый вечер ваша компания?

- А почему таким грубым тоном? - возмутился я. - Меня не интересуют ваши грязные намеки! Вы только взгляните, братцы, эти легавые подозрительны!

- Они весь вечер были здесь, эти ребята,- зацвірінькали старые мочалки. - Да хранит их Бог, потому что более добрых и чемнішиих подростков мы еще не встречали. Все время просидели за этим столиком. Мы не видели, чтобы они куда-то выходили.

- Да мы только спрашиваем,- объяснил второй молодой фараон. - Выполняем свои служебные обязанности.

Так или так, а выходя, они предостерегающе глипнули на нас. А мы вслед им сделали губами "Пр-р-р-р-р!" Однако я был немного разочарован. Никакой тебе борьбы. Все просто, как поцелуй-меня-в-седалище. Но ночь только начиналась.

2

Когда мы вышли из бара "Герцог Нью-Йоркский", то у его большой центральной освещенной витрины заприметили неопрятного сгарого пьяніцу, который во все горло распевал дрянных песенок времени своих родителей и еще раз икал, так как в его вонючих разрушенных внутренностях сидел целый оркестр. Есть вещи, которых я просто не терплю. И это была одна из них. Я не могу видеть мужіка, что, залив глаза, качается на ногах и противно срыгивает - неважно, старый он или молодой. А особенно такого возраста, как этот. Он стоял, прислонившись к стене, в пожмаканій, потрепанной одєждє, будто обтер собой все известь, а потом еще и вывалялся в грязи. Мы подхватили его под руки и несколько раз сильно долбанулі под бок, но он и дальше горланил:

И я вернусь к тебе, любимая, любимая, Когда ты, сердце мое, умрешь.

Тогда Дым немного погладил его кулаком спроса пасть, пение лопнуло, и пьяный заорал:

- Ну же, убейте меня, страхопудні ублюдки, я больше не хочу жить, особенно в этом вонючем мире!

Я попросил Дима подождать момент, потому что иногда интересно послушать, что лепечут эти старые маразматики о жизни и мире.

- Вонючий! - воскликнул пьяница. - Потому что в нем молодежь обращается со старыми людьми так, как вот вы со мной. Здесь нет больше ни закона, ни порядка!

Он орал и размахивал своими граблями, как настоящий оратор. С его кішек раз вихоплювалося то "ик" да "ик", как будто внутри в нем что-то оберталось или бушевал какой-то грубый мужік, пытаясь урвать, поэтому старый грозил ему кулаками и все кричал:

- Этот мир не для пожилых людей, и я не боюсь вас, мальчишки! Бейте меня сколько угодно, я ничего не почувствую, потому что я под градусом! А если убьете меня, то я только обрадуюсь!

Мы взорвались смєхом, однако ничего не ответили, а только стояли и строили губы. А старик продолжал:

- Разве это мир?! Люди уже ступили на Луну, летают вокруг Земли, как и мошкара вокруг лампы, но никто не уважает земных законов и порядка. Поэтому вы и поступаете всякое паскудство, грязные, пугливые хулиганы!

Он издал губами звук "пр-р-р-р-р!", как мы вот только сделали шмаркачам полисменам, и снова затянул песню:

О милая, милая родина, я боролся ради тебя, Принес тебе я мир и победу...

С улыбающимися лицамы мы начали нежно молотить его кулаками, но он упрямо пел. Тогда мы сделали ему "подсечку", он тяжело, словно мешок, упал и выстрелил целым фонтаном пива с блевотиной. Нам стало противно, каждый пнул его ботинком, и с той дрянной пасте полилась уже не песня ли блевотина, а кровь. А мы двинулись дальше.

И вот вблизи муниципальной электростанции мы наткнулись на Баржу и пятерых его кентов. В те времена, братва, отряды состояли в основном из четырех-пяти человек, вроде автоэкипажей, потому что так удобнее воспользоваться машиной, а шестеро - это уже больше, чем обычная ватага. Правда, время от времени ватаги для ночных сражений объединялись в небольшие армии, однако "хилятися" лучше всего небольшой компанией. Когда я видел Баржу, меня аж тошнило от его самодовольной жирной рожи и ужасной вони от пережаренного масла, которым он просмердівся насквозь, пусть даже был в лучшей одєждє, как в тот вечер. Те ребята заметили и нас, и некоторое время мы спокойно взирали друг на друга. Это пахло уже настоящим делом, когда в ход идут тєсакі, цепи, брітви, а не сами кулаки и ботинки. Баржа и его кент оставили то, что делали,- они как раз собрались надругаться над маленькой, не больше десяти лет, девушко, которая ски млела и орала, хотя была еще в одєждє. Баржа держал ее за одну лапку, а его первый помощник Лео - за вторую. Ребята, видимо, успели только произнести соромітності, прежде чем повалить малую и изнасиловать. Завидев нас, они отпустили зареванную ципку, и ушла прочь, светя в темноте тоненькими бледными ножками и все всхлипывая: "Ой-ой-ой!.."

- Ты ба! - по-дружески ощерил я. - Да это же гладкий вонючий козел Баржа! То как тебе, ты, бутыль дешевого масла для жарки? Ану відхлюпни нам немного в свои яичные скорлупы, если они у тебя есть, жирный кастрате!

И началось. Нас было четверо, их, как я уже говорил,- шестеро, но бродяга Дым, хоть какой он задымлен, когда бесился, то сам был достоин в драке трех. На поясе он был дважды обмотан "ужом", то есть цепью. Теперь Дым распустил его и стал крутить им над головой, пытаясь попасть противникам в глаза. Пит и Джорджи имели хорошие острые тєсакі, а я - замечательную брітву-горлорізку, которой в те времена орудовал блестяще. Поэтому мы начали рубитися в ночной тьме. Старый Месяц, на который уже ступили люди, только что вышел, и остро, будто ножи, сверкнули звезды, словно желая и себе присоединиться к дракі. Мне повезло распороть брітвой спереди одежду одному из Баржиних кентов, да так аккуратно, что лезвие даже не коснулось тєла. Посреди дракі тот кент вдруг увидел, что напоминает розлущеного горохового стручка - брюхо обнажилось, мужское причиндалы вивалилось наружу. Парень разозлился ужасно, заметалось, зарычал, потерял бдительность и подпустил к себе Димчика, который крутанул цепью - вж-ж-ж-ж! - и попал бедняге прямо в глазкі. Баржин боец заскулил и, пошатываясь, отошел в сторону. Мы работали отлично, и вскоре первый Баржин помощник, ослепленный Дымовым цепью, оказался на земле. Он рачкував и выл, как зверь, пока получил еще и хороший удар ботинком по голіверу и сразу успокоился.

Из нас четырех Дым, как всегда, имел худший вид: окровавленное ліцо, грязная потрепанная одєжда. Мы трое оставались такие же спокойные и невредимы. Я все хотел добраться до вонючего гладкого Баржи и уже выплясывал, как тот цирульник на корабле в шторм, вокруг него с брітвой, пытаясь резануть по грязной масній морде. Баржа имел длинного тесака, настоящего резницкого ножа, но сам был приземистый, неповоротливый и тяжелый, поэтому причинить врєда никому не мог. Это была настоящая радость, братцы, вальсировать вокруг него - слева два-три, справа два-три,- підррізаючи ему по очереди то левую щеку, то правую, и с обеих сторон одновременно словно опускались две кровавые занавески, заслоняя той звездной зимней ночи жирную Баржину хавку. И хотя кровавые подтеки уже и походили на красные занавески, Баржа этого, как видно, не чувствовал, так же вайлувате тупцяв на месте, словно жирный медведь, и тыкал в мою сторону тесаком.

Этой минуты мы услышали вой сирен и поняли, что едут фараоны, выставив из окон машин "пушкі". Полицию, несомненно, вызвала та имела зарюмсана девочка, ведь рядом с электростанцией был телефон для связи с рожамі.

- Зря, вонючий цапе! - крикнул я. - Вскоре стрінемось! Я еще оторву тебе яйца!

Отдуваясь, они неспешно побежали в сторону реки, кроме первого Баржиного заместителя Лео, который "крепко спал" на земле. Мы все четверо поспешили в противоположную сторону. За квартал был сквозной переулок, темный и безлюдный; там мы спрятались и понемногу віддихались. Мы оказались словно между двумя огромными страшными горами - по сторонам вздымались высоченные многоквартирные дома, и в каждом окне горел голубой свет. Наверное, телики. В тот вечер показывали так называемый всемирный телеканал - ту самую программу можно было посмотреть где на планете; как правило, ее охотно смотрели пожилые пиплы среднего достатка. Выступал или известный комик, или чернокожий певец, и передачу транслировали с помощью телесупутників. Да. Пока мы пережидали и відхекувались, полицейские машины с включенными сиренами промчались на восток. Итак, с нами все в порядке. Только бедняга Дым вдруг уставился на небо, где сияли звезды и месяц, и широко разинул пасть, словно ребенок, что до таких вещей не видела.

- Интересно, что на них? - проговорил он. - Что оно творится там, наверху?

Я изо всех сил толкнул его локтем и отрубил:

- Опомнись, дурак! Нашел чем сушить мозги, блин! Там, видимо, то же, что и здесь: один наштрикується на ножик, второй его тем ножичком подрезает. А пока у нас еще детское время, братцы, пойдемте дальше!

Пит и Джорджи загоготали, а бедняга Дым только яростно зыркнул на меня, потом снова поднял глаза на звезды и месяц. Мы двинулись по переулку, с обеих сторон которого лилось голубое мерцание всемирного телеканала. Теперь нам нужна была машина. Выйдя из переулка, мы вернули влєво и когда увидели большую бронзовую статую какого-то старого поэта с верхней губой, как у обезьяны, и с люлькой в немощном рту, то поняли, что добрались до Пристли-плейс. Мы взяли на север и вышли к гадкого "Фільмодрому" - кіношкі, обдертої и подзьобаної, потому сюда не заглядывал почти никто, кроме таких мальчиков, как я и мои кент, да и то лишь поверещати, порубиться или пожарить в темноте дєвочек. На афише у входа виднелись засиженные мухами невнятные пятна - реклама еще одного ковбойского боевика, где на стороне шерифа, который курил со своего шестизарядного кольта в конокрадов из воинственных легионов ада, бились архангелы. Одно слово, такая жлобская вєщь, что их в те времена штамповала государственная компания. Автомобили, припаркованные возле кіношкі, были никудышные - преимущественно разбитые старые тачки, среди которых стоял и довольно новенький "дуранго-95". Его я и выбрал. Джорджи имел на кольце для ключей отмычку, так называемый "багатоключник", поэтому вскоре мы уже были в машине. Дым с Питом устроились позади, пахкаючи, как паны-ханы, труїлками, а я включил зажигание и запустил стартер. Двигатель мощно взревел, и мы почувствовали, как у нас приятно задрожали внутренности. Я нажал копытом на газ, мы хорошенько выехали задом, и никто нас не засьок.

Некоторое время мы баловались на городских задворках, пугая мужіков и жєнщін - они перебегали дорогу, а мы выписывали кривули между ними и котами. Затем двинулись на запад. Машин на дороге почти не было, поэтому я витис педаль до конца, и "дуранго-95" глотал километры, как те спагетти. Вскоре по сторонам замелькали голые деревья, и стало темно, ужасно темно, братва,- то мы выехали за город. Вдруг фары высветили что-то большое и с ошкіреною зубастой пастью. В следующее мгновение оно завизжало и хряснуло под колесами. Дым на заднем сиденье повернул голову и захохотал: "Га-га-га!" Впоследствии мы увидели молоденького мальчика и мочалку, что любілісь под деревом. Мы остановились, захлопали в ладоши и затюкали до них, а потом подошли и дали каждому по несколько лещей. Они заскиглили, а мы помчались дальше. На очереди был "неожиданный визит". Неплохая возможность поржать и кого-то изнасиловать. Подъехали к поселку, чуть поодаль от которого особняком стоял небольшой коттедж с садом. Именно вышел месяц, и этот нарядный, опрятный коттедж стало очень хорошо видно. Я сбросил скорость и ударил по тормозам, а остальные трое загиготіли, как бєзумниє. Теперь мы увидели на воротах его название - "Дом". Надпись довольно-таки мрачный. Я вылез из машины, приказав кентам не гиготіти, а держаться важно, отворил маленькую калитку и подошел к двери дома. Постучал. Сперва легонько, вежливо. Но никто не откликнулся, поэтому я погрюкав наглєй и услышал, как кто-то подошел, отодвинул засов и, приоткрыв немного дверь на цепочке, выставил в щель глаз.

- Кто там?

Судя по голосу, это была мочалка, молоденькая девочка, поэтому я очень вежливо, как настоящий джентльмен, сказал:

- Простите, госпожа, что вынужден вас побеспокоить, но мы вот с приятелем вышли прогуляться, и ему вдруг стало плохо. Так скрутило, что он стонет и умирает на дороге. Или не позволите, ласковая госпожа, воспользоваться вашим телефоном, чтобы вызвать скорую помощь?

- У нас телефона нет,- ответила девочка. - К сожалению, нет. Обратитесь к кому-то другому.

Из маленького коттеджа доносилось щелканье - там кто-то печатал на машинке. Потом щелчок урвалось, и раздался мужской голос:

- Что там такое, милая?

- А может, вы сделаете одолжение,- сказал я,- и вынесете стакан воды? Похоже, ему просто забило память. Видимо, умлів, только и того. Девочка немного повагалась, а потом сказала:

- Подождите.

Она пошла по воду, а мои три кент тихонько вылезли из машины, крадучись подошли ко мне и понатягали маски. Я тоже натянул маску, а потом просунул клешню в дверь и легко отсоединил цепочку. Убаюканная моим вежливым голосом, девочка не заперла дверь на засов, хоть я был для нее просто ночной незнакомец. Вчетвером мы с ревищем ворвались к тому чепурненького котеджика. Дым, как всегда, клеев шута - подпрыгивал, кричал соромітності. Со смєхом мы вскочили в комнату, где было светло, и увидели ту девочку, что пугливо съежилась,- молоденькая красивая мочалка с высокими грудью. Рядом сидел человек, ее муж, тоже молодой, в очках в роговой оправе. На столе стояла пишущая машинка, везде валялись листы бумаги, а в одном месте они лежали аккуратной стопочкой - наверное, только что отпечатанные. Перед нами снова был интеллигент-книголюб, как и то, что мы издевались над ним несколько часов назад, однако на этот раз писатель, а не читатель.

- Что такое? - удивился он. - Кто вы? Как вы посмели зайти в мой дом без разрешения?! -Голос и руки у него дрожали.

- Не бойся,- успокоил я его. - Если в сердце у тебя страх, молись, брат, и он мигом развеется.

Джорджи и Пит отправились искать кухню, а Дым стоял возле меня с разинутой пастью и ждал приказа.

- А это что такое? - спросил я, беря в руки стопку отпечатанных листов. Муж в очках в роговой оправе аж затрясся.

- Я и сам хотел бы это знать? Что такое? Чего вам надо? Убирайтесь вон, пока я вас не выкинул!

Бедняга Дым, наряженный в маску Пе Бе Шелли, взорвался смєхом и зарохкав.

- О, это книга! - проговорил я. - Книга, которую ты пишешь. - Голос у меня вдруг стал хриплым. - Я всегда восхищался людьми, которые пишут книги. - Взглянув на верхний лист, я увидел нназву "МЕХАНИЧЕСКИЙ АПЕЛЬСИН" - и заметил: - Какая глупость! Где это ты видел механические апельсины? - Тогда начал читать вслух, как молитву, маленький отрывок: - "Попытка заставить человека, живое существо, которое растет и имеет право на радость, отвлечься, наконец, от ласкового дыхания заросших бородой Божьих уст, попытка, я бы сказал, навязать ей законы и условия жизни механической существа - против такой попытки я поднимаю свое перо-меч..."

Дым насмешливо фыркнул, а я заржал. Потом стал кромсать листы клочья и разбросать по полу. Муж-писатель чуть не чокнувся, весь пожелтел и двинулся на меня, стиснув зубы и растопырив пальцы, словно когти. Настала очередь Дима - шкірячись, он бросал в перекривлине ліцо человека: - "У-тю-тю!.. У-лю-лю!" А тогда - хрясь-хрясь! - кулаком слева, кулаком дело, и вот наш дорогой друг уже истекает красной юшкой - красненькое винцо на разлив, густое и повсюду, так как его производит мощная фирма. Чистейший коврик и клочья книги, которую я уже дошматовував - вжик-вжик! - были залиты кровью. Все то время девочка, любимая и верная господарева жєна, оцепенела стояла возле камина. Вдруг, за каждым ударом Дима, она начала зойкати, и это напоминало музыкальное сопровождение его кулачной работе. Тут из кухни вернулись Джорджи и Пит. Оба что-то жевали, не сбросив масок,- это прекрасно можно было делать и так. Георгий держал в одной лапє холодную птичью ножку, а во второй - полбуханки хлеба, щедро намазанного маслом. Пит пришел с бутылкой пива, что пінилося через горлышко, и с хорошим куском кекса с коринкою. Ребята начали подбадривать Дима - гоп-гоп-гоп! - а тот выплясывал вокруг писателя и колотил его кулаками. В конечном счете человек заплакал над разоренной делом своей жизни, и в его разбитой, окровавленной пасте забулькало:

"У-ю-ю-юй!" Мои кент не переставали жевать, и когда они выкрикивали, то в их пащеках можно было увидеть куски пищи. Такого я не мог терпеть - это просто гадость. Поэтому прикрикнул:

- Полноте жратву! Я вам не разрешал! Возьмите этого человека и держите так, чтобы он все видел и не дергался.

Ребята бросили свою жирную піщу на разбросанные бумаги на столе и скрутілі писателя. Роговые очки у него уже были разбиты, но еще болтались на "фасаде" (я не выдержал и содрал их, братцы). А Дым все выплясывал вокруг, забавляясь с автором "Механического апельсина", пока ліцо в того стало фиолетовым и залитым, словно спелый плод, истекает соком.

- Достаточно, Диме! - остановил я его. - Перейдем теперь к другой иєщі, и пусть нам Бог помогает.

Дым схватил девочку, которая все еще визгом визжала на высокой бемольній ноте, заломил ей руки за спину, а я под ободряющее "гоп-гоп-гоп!" начал срывать с нее одежду. И вот ее соблазнительные груди уже зажгли розовыми пипками, братва, а я расстегивал штаны, готовясь устромитися в нее. А уткнувшись, услышал судорожный крик дєвочкі и безумные крики и грязную ругань окровавленного человека, что его Джорджи и Пит держали как можно ближе к нам. После меня настала очередь Дима, и он, пока я держал ружье, сделал свое дело по-животному нетерпеливо, щирячись и подвывая под маской Пе Бе Шелли. Потом мы поменялись - Дым и я схватили заслиненого писателя, который уже и не барахтался, только несвязно лепетал, словно был в молочно-плюсовом баре, а Пот и Джирджі и себе попробовали девочку. Наконец наступила тишина, и нас охватила ярость. Мы разбили все, что еще оставалось целым: печатную машинку, лампу, стулья, а Дым - в своем репертуаре - подзюрив в камин и уже собирался наложить кучу на покрытый бумагой ковер, и я запретил.

- Айда! Айда! Айда! - крикнул я.

Писатель и его жєна были словно без сознания - залиты кровью, змордовани, они только хрипели. Однако оставались живы.

Мы сели в машину (я посадил за руль Джорджи, потому что чувствовал себя немного уставшим) и помчались обратно в город, не обращая внимания на животных, которые с визгом попадали под колеса.

3

Мы ехали до города, но на окраине, неподалеку от так называемого Промышленного канала, заметили, что стрелка на указателе топлива бессильно упала, так же, как и наши-ха-ха-ха!-"стрелки-хрінки", и машина закахикала: "кхс-кхе-кхе!" Ничего страшного-голубые огоньки железнодорожной станции мелькали--бл и м-блим! - уже совсем рядом. Речь шла только о том, ччи покинуть машину, чтобы ее зашмонали розы, или толкнуть ее, словно в приступе безумной ярости, в старый пруд, где бы она громко плюснулася и навеки исчезла. Мы выбрали второе. Повилазивши из машины, отпустили тормоз, вчетвером подкатілі колимагу к краю пруда (смесь патоки с человеческими экскрементами), хорошенько піхнулі, и она улетела, а мы повідскакували назад, чтобы грязь не забрызгала нам одежду. Однако машина тихо нырнула себе - хлюп! - а тогда - бульк! - и медленно пошла на дно.

- Прощай, кентику! - крикнул Георгий.

А Дым провел колимагу блазенським "у-ха-ха!"

Мы двинулись к платформе, чтобы проехать одну остановку до Центра - так называлась станция в центральной части города. Вежливо, как положено, заплатили за проезд и стали тихо, как порядочные люди, ждать на платформе. Дым развлекался возле игровых автоматов - карманы у него были напичканы мелочью, и он был готов в случае необходимости раздать монеты нищим и голодным, однако ни одного такого мы не встретили. Наконец с грохотом подошел скорый поезд, маїіжг пустой, и мы сели. Проехав немного, взялись за обивку и быстро выпустили потроха из сидений, а Дым начал палить по окну цепью, пока шибко разлетелась, зблиснувши занозами в зимнем воздухе. И все же мы чувствовали себя виснажгними и змореними - тот вечер, братва, таки отнял у нас немало сил; только Дым так же веселился, словно шут, хоть был замазюканий с головы до ног и вопял потом, что больше всего меня в нем раздражало.

В Центре мы вышли и почовгали до молочного бара "Корова", откровенно зевая - а-а-у-у! - под луной, звездами и фонарями, ибо, в конце концов, были же еще мальчики-подростки и днем ходили в школу. В "Корове" стало ице велелюдниший. Но тот человек, который вечером плел мандрони в "торчку" от молока с "химией" или чем-то таким, и до сих пор правил своей:

- Уличные ребята, из мертвой материи рожденные погодой в конно-сенной глільсько-платонические времена...

Видимо, он "залетал" в тот вечер уже в третий или четвертый раз, ибо вид имел какой-то нечеловеческий, словно и сам превратился в вещь, а его ліцо - на меловую глыбу. Однако, когда уже ему нравилось так долго "путешествовать", то пусть бы лучше воспользовался одним из отдельных стойл в глубине бара, а не мозолил людям глаза в большой зале, где каждый мальчик мог над ним позбиткуватись - в шутку, конечно, ведь в "Корове" были лихие вышибалы, готовы быстро положить конец любому безобразию. Так или так, а Дым протолкался до хрена и, по-шутовском, зевая во все горло, аж было видно миндалины, пнул его своим большим и грязным сапогом в ногу. Но тот болван ничего не почувствовал - его душа витала где-то высоко над телом.

Вокруг хиляли молоко, кокаїнілися и забавлялись запелюшники (по-нашему, это те, кого обычно называют подростками), хотя были в баре и старшие мужчины и жєнщіни (отнюдь не с буржуа), хохотали и правили болтовня, их прически и одєжда свободного стиля (преимущественно просторные шерстяные свитера) указывали на то, что они пришли из репетиций в телестудиях за углом. У тех девочек были оживленные лица с крупными ярко-красными ротікамі - они шкірились, выставляя напоказ зубья, вполне равнодушны к окружающей хулиганства. На стереопрогравачі именно закончилась и пластинка соскочила (Джонни Жіваго, русская кошка, исполняла песню "Только другим вместе"), и в этот миг, когда настала тишина, и на проигрыватель имела лечь другая пластинка, одна из тех девочек - на вид лет под сорок, очень вродливаа, с большим, растянутым в улыбке ротіком - вдруг пропела каких-то полтора такта, словно в подтверждение того. о чем они там болтали. В ту минуту, братцы, мне показалось, будто до молочного бара залетела большая птица,- все волосы на моем теле встали дыбом, а кожу осыпало морозом, словно по ней пробежали крошечные ящерицы. Я же ту песню знал! Это была ария из оперы Фридриха Гіттерфенстера "Оазисов Ве11геи@"' - небольшой фрагментик, который певица просипіла с перехваченным горлом. Только одна фраза: "И, пожалуй, лучше так". Но внутри у меня все затрепетало.

А вот зачумлений Дым, прослушал фрагмент арии так, словно проглотил брошенный на тарелку шмацик сосиски, прибег к еще одного своего паскудства:

затрубил губами, заскавучав, как собака и, дважды вскинув вверх два пальца, по-шутовском расхохотался. Когда я услышал и увидел те шизові Дымовые шутки, меня аж передернуло, и кровь ударила мне в лицо.

- Отродье! - прошипел я. - Грязный, безмозглый и невоспитанный ублюдок! - После этого я перегнулся через Джорджи, сидевший между мной и гадким Дымом, и быстро засветил Дымовые кулаком в пасть. Тот опешил, открыл поддувало и принялся вытирать ладонью кровь с губы, а потом удивленно залупав глазами то на окровавленную руку, то на меня.

- За что? - как всегда, недоумкувате спросил он. Мало кто заметил эту мою расправу, а те, кто заметил, остались равнодушны. Снова зазвучало стерео - на этот раз тягучая вєщь с електрогітарнимм воем.

- Ты невоспитанный урод, братец, темнота, что не ведает, как вести себя на людях.

Дым яростно, по-жлобському сверкнул глазами и отчеканил:

- Не делай так больше никогда! Я тебе больше не брат и не желаю им быть! Он достал из кармана большую грязную сякачку и принялся промокать кровь, озадаченно и нахмуренно разглядывая пятна, так как был уверен, что сходить ухой могут другие, но никак не он. Дым был певец крови, которая толкала его на дрянь, а та девочка воспевала музыку. А впрочем, теперь она вместе со своими кентами весело хохотала - ха-ха-ха! - ротік до ушей, зубы сверкают - и даже не заметила Дымовой грязной выходках. На самом деле обижен был я. Поэтому и сказал Дымовые:

- Когда это тебе не по душе, братец, и ты не хочешь, чтобы так было и дальше, то ты знаешь, что делать.

- Хватит! - резко оборвал меня Джорджи, аж я моментально вернулся в его сторону. - Не заводьтесь!

- Да это же Дымовые на пользу,- возразил я. - Нельзя ему всю жизнь быть ребенком. - Я пристально посмотрел в глаза Джорджи.

- А по какому это праву,- отозвался Дым, губы которого кровь уже не так цедилась,- он считает, будто может мной командовать, еще и долбать меня? И ялди ему! Я быстренько полоскочу его глазкі цепью.

- Оглянись вокруг,- проговорил я негромко, но так, чтобы было слышно среди грохота стереомузики, словно звучали от стен и потолка, и лепет человека, который уже "отчалил" и изрекал за спиной у Дима: "Ближайшая искра наивиостанніша..." - Оглянись, Диме, и думай, так ли уж тебе не хочется жить.

- А ялди! - презрительно ощерил Дым. - Хрен тебе в зубы! Ты не имел права меня бить! И за то, что ты меня долбанул, теперь мы схльоснемося с тобой на цепях, тесаках или брітвах. Я уже сыт по завязку!

- Говоришь, хочешь драться на тесаках? - прорычал я. Тут вмешался Пит:

- Стойте, ребята! Разве мы не кент? А кент так себя не ведут. Вон некоторые ротаті мальчишки уже поглядывают в нашу сторону и кривят губы. Не надо позорить себя

- Дым должен знать свое место,- не унимался я. - Разве не так?

- Подожди-ка,- возразил Георгий. - Какое такое место? Впервые слышу, чтобы пиплы должны приучаться к своим местам.

- По правде говоря, Алекс,- проговорил Пит,- ты не должен был ни с сего ни с того долбать Дима. Я тебя уважаю, но если бы ты ударил меня, то я тоже ответил бы. Я сказал - баста. - И он наклонился над стаканом с молоком.

Скрывая раздражєніс, я спокойно изрек:

- Нужен лидер. Нужна дисциплина. Разве не так?

Ребята молчали, никто даже головой не кивнул.

Мое раздражєніє росло, но внешне я оставался невозмутимым.

- Я уже долго ватагую. Все мы кэнты, но кто-то же должен быть вожаком. Разве не так? Га?

Ребята настороженно закивали головами. Дым вытирал последние капли крови. И вдруг именно он поддержал меня:

- Ладно, ладно. Дубадуб! Все мы, наверное, устали. Хватит об этом. Я был ошарашен, даже струсил, когда услышал, что Дым говорит так мудро. А он продолжал:

- Пора уже и в постели, поэтому лучше разойтись по домам. Га?

Я был просто поражен. Остальные двое закивали головами - да, мол:

- Пойми, Диме, почему я долбанул тебя по пасте,- начал объяснять я. - Это была настоящая музыка. А когда какая-то циипа поет и ее кто-то перебивает, как это сделал ты, то я становлюсь просто безумный.

- Лучше пойдем домой и завалимося в спячку,- отмахнулся Дым. - Уже поздно, как для мальчиков-запелюшників. Правда же? "Так-так",- закивали головами остальные двое.

- Думаю, нам действительно лучше разойтись,- согласился я. - Дым выдвинул кльовую предложение. Если мы не встретим вместе рассвет, братцы, то как - завтра здесь же, в то же время?

- Конечно,- сказал Джорджи. - Считай, договорились.

- Может, я немного припізнюсь,- предупредил Дым. - Но приду непременно. - Он все еще промокала губу, хоть кровь из нееї уже не сочилась. - Надеюсь, здесь больше не будет поющих цып. - И он, как всегда, по-шутовском захохотал - го-го-го! Похоже, он был такой "дымный", что даже не обиделся.

Итак, мы разошлись каждый в свою сторону, и я подался домой, відригуючи - ик-ик! - холодной кока-колой. Брітву-ггорлорізку держал под рукой - на тот случай, если бы возле дома меня ожидал один из Баржиних кентів, или если на дороге случилась банда, племя или шайка, что время от времени набрасывались на одиноких прохожих. Я жил с папой и мамой в муниципальном многоквартирном доме 18-А, между Кингсли-авеню и Уилсон-вэй. Подворотни я прошел без приключений, хоть по дороге, братцы, наткнулся на какого-то прочь порезанного мальчішєчку - он лежал в ручье, зойкав и стонал,- а чуть дальше при свете от фонаря увидел то там, то здесь кровавые пасмуги - будто автографы ночных развлечений. Почти возле самого дома 18-А валялись тр-р-русікі какой дєвочкі - их, наверное, грубо содрали с нее в спешке. И такое, братцы. Стены в вестибюле дома украшал муниципальный живопись - упитанные мужікі и ципы, голые-голыми, у станков и машин - символ величественной труда. Конечно, некоторые мальчишки из дома 18-А, как того и следовало ожидать, еще и искусно украсили стены росписями карандашей и шариковых ручек -- дорисовали волосики, набухшие прутні, вписали соромітності в удлиненные круги возле гордых псістєй тех нагіх жєнщін и мужчін. Когда я подошел к лифту, то мог уже и не нажимать кнопку, чтобы проверить, работает ли он,- того вечера кнопки более не существовало, кто-то хорошенько долбанул по ней, а железные двери кабины были совершенно погнуты - видно, здесь забавлялись какие-то великаны. Поэтому пришлось карабкаться на десятый этаж пешком. Я ругался, відсапувавсь и вновь считал ступеньки, усталый и тєлом и душой. Ужасно хотелось послушать музыку - видимо, и певучая лєвочка с "Коровы" "ззавела" меня. Хотелось попировать музыкой, первое чем мне проштемпелюють паспорт на границе сна и поднимется шлагбаум, пропуская меня в страну грез.

Я отпер дверь нашей квартиры 10-8 собственным ключіком. В нашей маленькой хижине было тихо-то и эм давали храповицкого. Мама оставила на столе сику-такую ужин-несколько ломтіков консервированного мяса, ломоть хлеба с маслом и стакан холодного молока. Хо-хо-хо, молочко без "брітіючок", "химии", или "дуру"! Каким греховным, братцы, казалось мне теперь это безобидное молоко! Выпив его и проглотив с рычанием хлеб и мясо, я почувствовал, что гораздо более голодный, чем думал, поэтому достал еще фруктовый пирог и стал драть его на куски и набивать свою жадную пасть. Тогда поколупався в зубах, поцмокав, очищая болталом, то есть языком, пасть, и двинулся к своей кімнатчини, или же берлоги, сбрасывая, как всегда, на ходу одежду. Там была кровать и гордость моей жизни - стереопроигрыватель; в серванте стояли платіівки, а на стене висели вымпелы и флажки - своеобразные воспоминания, братва, о обучение с одиннадцати лет в исправительных школах,- и на каждом сверкала эмблема или название: "Юг-4", "Голубая дивизия Метро-випрошколи", "Парни из Альфы".

Небольшие громкоговорители были разбросаны по всей комнате - на потолке, на стенах, на полу, поэтому я кайфовал от музыки словно был не в постели, а посреди оркестра. В тот вечер первым делом решил послушать новый скрипичный концерт американца Джоффри Плавтуса в исполнении Одіссеуса Черілоса с филармоническим оркестром из Мейкона, штат Джорджия. Я вытащил из опрятного стопки пластинку, поставил ее на проигрыватель и стал ждать.

И вот, братцы, устремилось. О небесная насолодо! Я лежал нагой спине, подложив под голівер руки, закрыв глаза, разинув от радости пасть, и слушал поток забалдєнних звуков. Настоящая роскошь, что как будто становилась материальной. Тромбоны хрустели под кроватью червонных золотом, за голівером три трубы дышали горячим серебром, а у дверей отдавались сладким громом литавр и переворачивали мне душу. Это было чудо из чудес. И вот, словно отпущенная пружина из небесного сплава или разлитое в воздухе серебряное вино, над остальными струнных, несмотря на нелепое земное притяжение, птицей взлетело скрипичное соло и шелковой нитью зависло над кроватью. Затем в толстенную конфету из золота и серебра угвинтилися, как червячки или платиновые сверла, флейта и гобой. Я просто раював, братва. То и ем не стучали в стену из соседней спальни, жалуясь на шум, - я их к этому уже приучил. Теперь они прибегали к снотворного. И, зная, что я люблю кайфовать от музыки ночью, уже, наверное, приняли таблетки. Я слушал с крепко зажмуренными глазамі от наслаждения, которое нельзя было сравнить даже с тусовкамі, с Богом после "химии". Мои музыкальные видения были куда чарівніші. Передо мной на земле лежали мужікі и ципы, молодые и старые, и умоляли моей ласки, а я ржал на всю пасть и копал их ботинком в ліцо. Вдоль стен стояли и визжали раздетые дєвочкі, а я входил в каждую из них отечной булавой, и вот, когда музыка, что вся была движением, достигла вершины своей высокой башни, я, лежа на кровати с закрытыми глазамі и руками под голівером, вздрогнул, извергая семья с изможденным криком "а-а-а-а!" А волшебная музыка неслась к своему раскаленного финала...

Потом я поставил несравненного Моцартового "Юпитера" и увидел новые, распластаны на земле лица, а тогда, прежде чем пересечь границу сна, решил послушать последнюю пластинку - что-то древнее, величественное и очень серьезное, поэтому остановился на И.-С. Баху. У меня был его "Бранденбургский концерт" для скрипичного оркестра. Этот концерт я слушал уже с другим чувством и вдруг снова увидел название на листе бумаги, разорванной мной в коттедже "Дом" вечером, хоть, казалось, это было очень давни. "Механический апельсин". Слушая И.-С. Баха, я лучше прохавал, что и название означала, и под влиянием, видимо, роскошной музыки старого немецкого маэстро мне захотелось предоставлять хозяевам коттеджа пинков и порезать на обоих полоски на их собственной, полу.

4

На следующее утро, братва, я прокинувсь-~ ох! - в восемь-ох-ох-ох!- а что чувствовал себя еще висотаним, витолоченим и разбитым, не в состоянии розклепити после сна веки, то решил не идти в школу. Лучше, іюдумав я, поваляюсь еще немного в постели, часик-два, тогда переоденусь в чистейший, удобную одежду, возможно, еще и похлюпаюсь в ванне, поджарю себе гренки и послушаю радио или почитаю газетку - одно слово, потешусь на самко-мотності. А потом, как будет настроение, загляну к своей школіназії и узнаю, чего еще наварілі в той стране глупых и ненужных уроков. Ох, братва!.. Из-за стены я услышал рычание и топтание папаши, что в итоге пошел на свою фарбарню, где он горбатив, а меня позвала мама - очень вежливо, как это в пас стало привычным, когда я подрос и возмужал:

- Уже восьмая, сынок. Опять опоздаешь!

- Что-то у меня голівер болит! - крикнул я ей в ответ. - Останусь дома, попробую переспать боль.

Я услышал, как мать вздохнула и сказала:

- Завтрак тебе я оставлю на плите, сынок. Должен уже бігги. И действительно, был такой закон, который запрещал всем, кроме детей, не горбатити, да ты сам больной или у тебя больной ребенок. Моя мама работали в одном из так называемых держмаркетів, где полки были заставлены суповыми и квасолевими консервами и другим таким говном. Я услышал, как она с лязгом поставила тарелку на газовую плиту, надела ботинки, взяла пальто, что висело на крючке за дверью, вздохнула и молвила:

- Я пошла, сынок.

Я притворился, будто вернулся в страну грез, а тогда и действительно задавил смазливого храповицкого и увидел странный, но правдоподобный сон, в котором мне почему-то привиделся мой кент Джорджи. В сновідєнії он был много старше, яростнее и жестче; он распространялся о дисциплине, послушании и о том, что все мальчишки под его началом должны этого строго соблюдать и отдавать ему честь, как в армии, а я стоял среди остальных ребят в шеренге и выкрикивал: "Да, сэр!" или "Нет, сэр!" Потом я заметил на плечах у Джорджи звезды, как у генерала. Здесь он подвел ко мне Дима, также постаревшего и седого, с щербатым ртом, ицо его он, увидев меня, разинул в усмєшкє, а мой кент Джорджи сказал, показывая в мою сторону:

- Этот парень с головы до ног в грязи и дерьме. И это была правда.

- Не бейте меня, умоляю вас, братцы! - заорал я и бросился наутек. Я бегал кругами, а Дым за мной, тряся от смеха голівером и обжигая меня кнутом,- за каждым метким ударом раздавался электрический звонок - дзинь-дзинь! - и мне от этого стало еще больнее.

Тут я быстренько проснулся, сердце бухало - гуп-гуп-гуп! - и у дверей, конечно, действительно звучал звонок - др-р-р-р! Я сделал вид, будто дома никого нет, однако то "др-р-р-р" не вгавало, и я услышал, как за дверью крикнули:

- Да ладно тебе! Открывай, я же знаю, что ты в постели. Я сразу узнал этот голос. Это был П. Г. Делтойд (глупий дуб), мой так называемый післявиправний наставник, совершенно ошалевший от сотен прочитанных книг хрен. Я крикнул ему больным голосом: "иду, Иду!" - вылез из постели и накинул на себя халат, волшебный халат, братцы, разрисованный видами разных городов. Тогда обул копыта в очень удобные шерстяные тапочкі, расчесал свой взъерошенный "нимб" и был готов встретить П. Г. Делтойда. Когда я открыл дверь, он, вайлувате пошатываясь, шагнул к квартиры - растрепанный, в потертой шляїіє, в забрьоханому плаще.

- Ох, Алекс, Алекс,- вздохнул он. - Я встретил твою мать. Она сказала, якобы у тебя что-то болит. Поэтому ты и не в школе, да.

- Невыносимо болит голова, сэр,- сказал я, как настоящий джентльмен. - Надеюсь, что после полудня боль пройдет.

- Да, да, вечером-непременно,-шпигнув меня П. Г. Делтойд.- Вечер - то большое время, правда, Алекс? Садись хлоопчику,- пригласил он меня, как будто я был гостем в его доме. - Садись, садись. - Он опустился в кресло-качалку моего папы и начал качаться, будто именно ради этого и пришел ко мне.

- Чашечку чифірчику, сэр? - спросил я. - То есть чая.

- Не время,- ответил он, покачиваясь и поглядывая на меня из-под насупленных бровей, словно хранитель мирового времени. - Да, не время,- повторил он, дубоголовий.

Я поставил чайник на плиту и поинтересовался:

- Чем я должен благодарить за такую великую честь? Что-то случилось, сэр?

- Случилось? - быстро и хитро переспросил он и подозрительное зыркнул на меня, так же раскачиваясь. Тогда скосил глаза на объявления в газєткє, что лежала на столе: очаровательная молоденькая цыпа смеялась и выставляла грудь, рекламируя, братцы, прелести югославских пляжей. Сожрав ее глазами, он продолжал: - Почему это ты решил, будто что-то случилось? Видимо, чего-то натворил, да?

- Да я просто так, сэр,- сказал я.

- Ладно,- сказал П. Г. Делтойд,- то я, в свою очередь, скажу тебе просто так, чтобы ты пильнувався, Алекс, потому что в следующий раз, как ты понимаешь, мальчик, будет уже не исправительная школа. В следующий раз ты окажешься за решеткой, и вся моя работа - псу под хвост. Если тебе плевать на самого себя, то мог бы по крайней мере подумать обо мне - о том, кто мучится с тобой. Скажу тебе под секретом, что нам ставят большой черный штампик как знак профессиональной несостоятельности за каждого, кого мы не смогли исправить, за каждого, кто кончает тем, что видит небо в клеточку.

- Да я же ничего такого не сделал, сэр! - заверил его я. - То есть полиция не имеет против меня ничего, сэр.

- Только не надо напускать тумана про полицию,- устало заметил П. Г. Делтойд. й, так же раскачиваясь, продолжил: - На горячем они тебя, правда, не поймали, но это еще совсем не значит, как ты сам понимаешь, что ты ничего не натворил. Ведь вчера была большая драка, разве не так? В ход пошли тєсакі, велосипедные цепи и прочее. Вчера поздно вечером возле электростанции скорая помощь забрала ужасно избитого приятеля одного гладкого парня и увезла в больницу. Конечно, вспоминали и твое имя. Информацию я получил из обычных источников. Некоторых твоих друзей также упоминали. В общем вчерашний вечер был богат на всевозможные хулиганских выходках. Конечно, доказательств, чтобы кого-то обвинить, как всегда, не хватает. Но я тебя предупреждаю, Алекс, как твой верный друг, единственный в этом больном и гнилом обществе, как человек, стремящийся спасти тебя от самого 'себя, мальчик.

- Я это очень ценю, сэр,- ответил я. - От чистого сердца говорю.

- Действительно? - насмешливо улыбнулся он. - Ты только пильнуйся, Алекс, и с меня довольно. Нам известно больше, чем ты думаешь, мальчик... Ну что тебя к этому толкает? - вел он дальше страдальческим голосом, но так же качаясь в кресле. - Мы исследуем этот вопрос, крутим его так-сяк уже около века, но не отодвинулись ни на шаг. У тебя хорошее жилье, прекрасные заботливые родители, в конце концов, и собственная голова на в'язах... Неужели в тебя вселился какой-то бес?

- И никто в меня не вселился, сэр,- заверил я. - И полиция давненько не убирала.

- Вот потому меня и беспокоит, мальчик,- вздохнул П. Г. Делтойд. - Слишком долго все в порядке. Теперь ты, по моим подсчетам, должен вляпаться. Именно поэтому я тебя и предупреждаю, Алекс: не сунь своего длинного носа куда не следует. Ясна ли моя мысль?

- Ясна, как незамулене озеро, сэр,- сказал я. - Прозрачное, как небесная лазурь летом. Можете на меня положиться, сэр. - И я подарил ему улибку на весь рот.

И когда он ушел, я заварил себе чифірчику и мысленно посмеялся над вєщамі, которые так беспокоят П. Г. Делтойда и его друзей. Ладно, я поступаю плохо, когда ворую, мєтєлюсь, режу брітвой или трахаю девочек, и если меня заметут, тем хуже для меня, братва, ибо если бы так вели себя все чєловєкі, страна была бы неуправляема. Меня уже хватали, отправляли на три месяца в одно место, потом на полгода - в другой, но если теперь меня, как нежно выразился П. Г. Делтойд, посадят, несмотря на мой нежный возраст, в тюремную клетку, то я скажу вот что: это будет хоть и справедливо, но только на вред, господа, ибо для заключения я еще не созрел. Поэтому, чтобы такое будущее не простигло ко мне свои бледные и мертвящие постмодернистские руки, чтобы не наскочить на тесак, не сойти кровью под кривым лезвием или осколком стекла на автостраде я постараюсь не попасться. Я не кривлю душой. Но упоминание о том, как они из шкуры лезут, чтобы докопаться до причины зла, вращает меня на озорного мальчика. Причины добра они не доискиваются, почему же тогда так ревностно "исследуют" противоположное? Люди бывают добрые, потому что им это нравится, тут ничего не поделаешь-так же как и в противоположном случае. Я лично склоняюсь к противоположному. Даже больше, зло вообще присуще человеку, когда он остается самко-мотня. А человека же создал господь Бог - это его большая гордость и радость. "Не-я" не имеет зла, то есть правительство, суды, школы выступают против зла, ибо отрицают само "я". А вся наша современная история - не борьба "маленьких людей" против этих огромных машин? Я говорю серьезно, братцы. Но все, что я делаю, я делаю потому, что оно мне нравится.

Книга: Берджес Энтони. МЕХАНИЧЕСКИЙ АПЕЛЬСИН

СОДЕРЖАНИЕ

1. Берджес Энтони. МЕХАНИЧЕСКИЙ АПЕЛЬСИН
2. Так того улыбающегося зимнего утра я пил чифірчик с молоком -...
3. Мы вернулись на цыпочках к двери. Дым был среди нас самый крепкий...
4. Узнікі заскрипела, заляскали, зашурхотіли, пока доставали свои...
5. Вдруг один из білохалатників, напевая под нос какую-то вонючую...
6. - Ну что ж, будет наука, правда? Можешь себе сказать: я постоянно...
7. Это было старое говьонноє место, куда я приходил, помню, еще...
8. Он пошел на кухню мыть посуду, а я остался в одолженной ночной...

На предыдущую