lybs.ru
Кто бы знал, что ты дурак, если бы ты не был известным человеком? / Александр Перлюк


Книга: Эрнст Теодор Амадей Гофман Кроха Цахес на прозвище Цинобер Перевод Сидора Сакидона


Эрнст Теодор Амадей Гофман Кроха Цахес на прозвище Цинобер Перевод Сидора Сакидона

© E.T.A.Hoffmann

© С.Сакидон (перевод с немецкого), 1976

Источник: Гофман, Эрнст Теодор Амадей. Малыш Цахес. К.: Фолио, 2003. 656 с. [Библиотека всемирной литературы]. - С.: 95-180.

Сканирование и корректура: Aerius, SK (), 2004

Содержание

Раздел первый

Раздел второй

Раздел третий

Раздел четвертый

Раздел пятый

Раздел шестой

Раздел седьмой

Раздел восьмой

Раздел девятый

Последний раздел

Примечания

РАЗДЕЛ ПЕРВЫЙ Маленький ублюдок. Опасность, что грозила пасторовому носовые. Как князь Пафнутий вводил в своей стране образование, а фея Рожабельверде попала в приют благородных девиц

Недалеко от одного приветливого села, возле самого пути на раскаленной солнцем земли лежала в изнеможении бедная ободранная крестьянка. Измученная голодом и жаждой, вконец обессиленная, еле переводя дыхание, несчастная упала под тяжестью короба, доверху набитого хворостом, который она с трудом насобирала в лесу между кустарником и деревьями. Она уже думала, что настал ее смертный час, а следовательно, и конец неутешительном горю.

А все-таки вскоре она смогла решить веревочках, которыми был привязан короб на спине, и медленно передвинулась на ближайший траву. И тут начала тяжело пенять.

- Чего же это только меня, - жаловалась она, только меня и моего бедного мужа спостигло такое бедствие и горькая скорбь? И разве мы не работаем, как никто в деревне, с утра до вечера, соленым потом обливаясь, а гибіємо в нищете, еле имеем на кусок хлеба, чтобы утолить свой голод? Три года назад мужчина, копая в саду, нашел горшок с золотыми червонцами, то мы уж думали себе - наконец и к нам счастье пришло, наконец-то нам станет легче. И что же произошло? Воры украли деньги, хата и сарай сгорели Дотла, рожь на поле витолочило градом, и, чтобы меру наших страданий наполнить доверху, наказало нас небо этим маленьким ублюдком, которого я произвела на свет себе на позор и на посмех людям. На Лаврина этом малышу будет уже Два с половиной года, а он еще на своих павучих ногах не может ни стоять, ни ходить и только урчит и мяукает, словно котенок, вместо того чтобы говорить. А жрать - жрет ненатла чудовище так, как добрый восьмилетний мальчишка! И только не идет еда ему ничуть полезно. Боже милосердный, смилуйся над ним и над нами, не допусти, чтобы пришлось кормить его пока он вросте, нам на муку и на еще худшие страдания. Так же есть и пить он будет все больше, а работать нельзя! Нет, нет, такой беды уже никто в мире выдержать не годен! Ох, если бы уже умереть, только умереть! - И она начала плакать и рыдать, пока не заснула, обессиленная и знеможена печалью.

Действительно, женщина имела все основания сетовать на гадкого урода, что пришел на свет два с половиной года назад.

То, что на первый взгляд можно было вполне принять за причудливо скрюченный цурпалок дерева, было не что иное, как уродливый малыш каким-две пяди ростом, что до сих пор поперек лежал в коробе, а теперь вылез и барахтался и вурчав в траве. Голова у чудовища глубоко запала между плечами, на спине вырос горб, как тыкву, а сразу от груди свисали тонкие, словно лещиновые палочки, ноги, и весь он был похож на раздвоенную редьку. На лице невнимательное глаз ничего бы и не разглядел, но, присмотревшись внимательнее, можно было приметить длинный острый нос, что витикався из-под черного розкошланого чуба, пару маленьких черных очиць, что сверкали на сморщенному, как у старого, лице, - проявление, да и только.

И вот, когда женщину, прибитую горем, сморил глубокий сон, а сын ее барахтался возле нее, случилось так, что панна фон Рожа-Пригожих, патронесса близкого убежища, именно той дорогой возвращалась с прогулки. Она остановилась, увидев несчастных женщину с сыном, а что с натуры была набожная и сердобольная, то очень зворушилась.

- О Боже милостивый! - начала она. - Сколько горя и нищеты есть еще на земле! Несчастная женщина! Вряд ли она рада, что живет на свете, потому что работает сверх силы, а голод и заботы прочь ее подавили! Только теперь я почувствовала, какая я убогая и бессильная! Ах, когда бы я могла помочь так, как хотелось бы! Но тем, что у меня еще осталось, тем небольшим талантом, которого вражеская сила не смогла украсть у меня и уничтожить, я еще владею и до конца воспользуюсь им, чтобы уладить, сердего, твое горе. Ибо если бы я даже и имела деньги, они бы тебе не пригодились, а может, и довели бы до большей беды. Тебе и твоему мужчине не суждено богатство, а кому оно не суждено, у того червонцы исчезают с [98] кармана неизвестно как, лишь грызоте ему причиняют, и чем больше золота ему достается, тем он становится беднее. Но я знаю, над лихо, над все нужды гложет сердце твое мнение про эту малую тварь, что висит на тебе зловещим грузом, который ты должен нести всю свою жизнь. Стройный, красивый, сильный, умный парень никогда не будет, но не удастся мне помочь в другой способ?

Девушка села на траву и взяла малыша на колени. Злой урод барахтался, сопротивлялся, мурчав и хотел даже укусить ее за палец, но она промолвила:

- Спокойно, спокойно, хрущику! - и начала тихо и ласково гладить его ладонью по голове от лба до затылка.

Медленно взъерошенный чуб малыша начал выравниваться, разделился пробором, прилег на лбу мягкими и нежными кудрями спустился на высокие плечи и горбатую, как тыква, спину. Малыш становился все спокойнее, и наконец крепко уснул. Тогда панна Рожа-Пригожих осторожно положила его на траву возле самой матери, оросила пахущою водой из флакончика, которого вытащила из кармана, и торопливо отошла.

Когда женщина вскоре после того проснулась, то почувствовала, что как-то странно збадьоріла и окрепла. Так, словно съела вкусный обед, а до того еще и глоток доброго вина.

- Ты ба! - сказала она. - Как будто и спала недолго, а как мне полегчало, сколько силы прибавилось! Но солнышко вот-вот спустится с горы, давай скорее домой! - Она хотела причинить себе на плечи короба, и, заглянув туда, увидела, что малыша нет. А он тем временем встал с травы и плаксиво задзявонів. Когда мать взглянула на него, то с чуда аж всплеснула руками и вскрикнула: - Цахесе, маленький Цахесе, кто же это тебе успел так хорошо расчесать волосы? Цахесе, маленький Цахесе, как бы тебе подходили эти кудри, когда бы ты был не такой противный! Ну иди же, иди. Полезай в короб. - Она хотела его схватить и положить на хворост, и маленький Цахес задриґав ногами, оскалился на мать и выразительно пронявкав:

- Не хочу!

- Цахесе, мой маленький Цахесе, и кто же тебя успел языку научить? Когда ты так красиво причесан, когда ты так Хорошо говоришь, то, может, и бегать научился?

Женщина нанесла себе короб на плечи, маленький Цахес ухватился за ее фартук, и они отправились в деревню.

Дорога шла мимо пасторского двора, и случилось так, Что именно на пороге своего дома стоял пастор со своим маленьким сынком, смазливым трехлетним мальчуганом в золотых [99] кудрях. И вот, увидев женщину с тяжелой ношей и с маленьким Цахесом, что аж повис на ее фартуке, он крикнул:

- Добрый вечер, госпожа Лиза, как поживаете? Вы слишком уж тяжелый короб набрали, еле несете, идите сюда, отдохните немного на скамейке возле моего дома. Служанка даст вам напиться свежей воды.

Госпожа Лиза не ждала, чтобы ее просили дважды: она сбросила короб и только хотела открыть рот, чтобы пожаловаться уважаемому батюшке на все свои несчастья и нищету, как маленький Цахес по неожиданности потерял равновесие и полетел пастору аж под ноги. Тот резво нагнулся, поднял малыша и произнес:

- О госпожа Лиза, госпожа Лиза, какой же у вас милый и благообразный мальчик! Это же настоящая милость Господня - такая чудесная ребенок. - Он взял малыша на руки, начал его ласкать и вовсе, кажется, не замечал, как неґречний малыш отвратительно мурчав и мяукал и пытался даже укусить за нос уважаемого батюшки.

А госпожа Лиза стояла, ошеломленная пасторовими словам, потупив в него взгляд, и совсем не знала, что и подумать.

- Ах, милый панотченьку, - начала наконец она плаксивым голосом, - такому человеку Божьему, как вы, не подобало бы насмехаться надо мной, несчастной, которую Господь неизвестно за что наказал этим отвратительным уродом.

- И что вы болтаете, - возразил пастор очень важно, - что вы болтаете? Насмехаться... урод... кара Господня... Я совсем вас не понимаю и знаю лишь, что вы, видимо, совсем ослепли, когда своего милого сынка не любите от чистого сердца. Поцелуй меня, мое дорогое малышка!

Пастор прижал малыша к себе, но тот буркнул:

- Не хочу!

И снова щелкнул зубами, намереваясь укусить попа за нос.

- Ну, вы видели такого негодяя! - испуганно вскрикнула Лиза.

Но здесь пасторов сынок произнес:

- Ах, милый папочка, вы такие добрые, такие ласковые с детьми, что они все должны вас искренне любить.

- Послушайте только, - воскликнул пастор, и глаза его радостно заблестели, - о, послушайте, госпожа Лиза, почему вы его так не любите, этого очаровательного умного мальчика, своего милого Цахеса? Я уже вижу, вы не справитесь с ним и не полюбив его, хоть бы он был красивый и умный. [100]

Послушайте, госпожа Лиза, отдайте мне его на воспитание. Я возлагаю на него большие надежды. При ваших тяжких лишениях парень для вас большой груз, а я буду рад воспитать его, как своего собственного сына!

Лиза остолбенела от изумления и не веря своим ушам, переспросила:

- Ох милый панотченьку, дорогой панотченьку, неужели вы действительно берете эту малую тварь, этого урода на воспитание, а меня освобождаете от тяжкой беды, которую я терплю из-за него?

И чем больше женщина говорила пастору об уродстве своего сына-калеки, тем яростнее тот уверял ее, что она в своей глупой слепоте совсем не заслуживает такой Господень дар, как этот чудесный парень. Наконец, рассердившись, он схватил малыша Цахеса на руки, побежал в дом и задвинул за собой дверь.

А госпожа Лиза стояла, словно скам'янівши, перед дверью пасторового дома и не знала, что ей об этом думать и гадать.

- И что это случилось с уважаемым батюшкой, - сказала она сама себе, - что он так облюбовал малого Цахеса и считает гадкого карлика за хорошего умного мальчика? Ну, пусть Бог поможет любому батюшке, что снял с моих плеч такой груз и перевел на свои, теперь увидим, как он будет тот груз нести! Ох! И какой же легкий стал теперь короб, когда нет там больше малого Цахеса, а с ним и тяжелейшего хлопот!

И, взяв короб на спину, госпожа Лиза весело и беззаботно обручилась дальше своей дорогой.

Когда бы я, ласковый читатель, и теперь хотел сохранить в тайне, кто же такая госпожа фон Рожа-Пригожих, или, как она иногда называла себя, Рожа-Гожа-Зеленоватая, то ты, наверное, и сам догадался бы, что она была не обычная женщина. Ибо именно она, погладив и расчесав волосы малом Цахесові, таинственное подействовала на него, и он показался добросердому пастору таким красивым и умным мальчиком, что тот сразу же взял его за родного сына. Однако, дорогой читатель, хоть бы ты был чрезвычайно прозірливий, а можешь ошибиться или, на большой вред нашей истории, перескочить через много страниц, чтобы только быстрее узнать что-то о таинственной патронессу; поэтому лучше я сам расскажу тебе все, что знаю про Эту уважаемую даму.

Панна фон Рожа-Пригожих была степенного вида, благородной, величественной осанкой и немного гордой, властной вдачі. ее лицо, [101] хотя его и можно было назвать безупречно красивым, производило иногда какое-то странное, почти жуткое впечатление, особенно как она, по своему обыкновению, неподвижно и строго вдивлялась куда-то впереди себя. Прежде всего то впечатление можно было приписать какой-то особенно странной морщине между бровями. Никто толком не мог сказать, идет ли патронесі такая морщина на лбу. Но при всем том в ее взгляде часто бывало столько нежности и радушия, особенно когда была хорошая час и цвели розы, что каждый невольно поддавался ее чарові. Когда я имел удовольствие впервые, и в последний раз, увидеть уважаемую девушку, то на вид она была в расцвете своего возраста, достигла наивысшего в жизни ступени, и я подумал, что мне выпало великое счастье увидеть ее именно в розповні красоты, и даже немного побаивался, что скоро мне уже не придется видеть ту удивительную красоту. Но мысль моя была ложная. Самые старые люди в селе уверяли, что они знают ласковую девушку с тех пор, как и себя помнят, и что она всегда была одинаковая, ни старше, ни моложе, ни лучше, ни хуже, всегда такая, как теперь. Казалось, время не имел силы над ней, и уже само это могло показаться кому-то странным. Но в ней и еще многое поражало, и каждый, кто над этим серьезно задумался бы, не мог бы выйти из чуда. Во-первых, сразу бросалась в глаза родство той девицы с цветками, от которых происходило ее имя. Ибо мало того, что ни один человек в мире не смогла бы вырастить таких, как она, замечательных полных путешествие, - достаточно было ей воткнуть какого найсухішого прутика в землю, как из него пышно и буйно произрастали те цветки. Затем доподлинно известно, что она во время своих одиноких прогулок в лесу вела разговоры со странными голосами, которые, видимо, звучали чуть ли не из деревьев и цветов, а то и колодцев и потоков. Угу, один молодой охотник даже подсмотрел, как она стояла раз в самой гуще леса, а сила редкого красочного птиц, что его никогда и не было в этой стране, порхала и кружила вокруг нее и в веселом пении и щебете, казалось, рассказывала ей интересные новости, из которых она радостно смеялась. Поэтому когда госпожа фон Рожа-Пригожих появилась в приюте, то вскоре привлекла к себе внимание всей окрестности.

ее назначил сам князь, а потому барон Претекстатус фон Мондшайн, куратор этого приюта и владелец поближнього имения, не мог ничего поделать, хотя его мучили ужасные сомнения. Тщетно он пытался найти в Рюкснеровій «Книге турниров» и в других хрониках фамилия Рожа-Гожа-Зеленая-ва. А потому он имел полное право сомневаться, способна [102] возглавить приют девушка, которая не может указать предков хотя бы до тридцать второго колена, и с искренними слезами на глазах Христом-богом умолял ее, чтобы она хотя бы называлась не Рожа-Гожа-Зеленоватая, а Рожа-Пригожих, потому что в этом имени есть хоть какой-то смысл и для него можно подыскать хоть такого-сякого предка. Она так и сделала ему в угоду. Но, видимо, недовольство обиженного Претекстатуса девицей без предков все-таки как-то и обнаруживалось, и больше всего оно спричинялося до злых слухов, которые все больше распространялись в селе.

До тех странных разговоров в лесу, что, правду говоря, ничего плохого в себе не имели, добавились тем временем всякие подозрительные обстоятельства; слухи о них переходили из уст в уста и бросали очень двусмысленное свет на истинную натуру этой девицы. Старостиха Анна твердо заявляла, что когда панна, выглянув в окно, крепко чихнет, то во всем селе скисает молоко. Но как только это подтвердилось, как случилось самое ужасное. Учителей Михель раз лакомился на кухне в приюте печеным картофелем; панна его застукала там и, улыбаясь, насварилась на него пальцем. И у парня рот так и остался разинут, словно там застряла горячая картофелина. С тех пор ему приходилось носить шляпу с широкими полями, а то дождь лил ему в рот.

А вскоре вроде бы подтвердилось и то, что панна умеет заговаривать огонь и воду, вызывать тучу и град, насылать ковтун т.п., и никто уже не усомнился, когда чабан разболтал, будто в полночь, охваченный ужасом, видел, как она мчалась на метле, аж свистело, а перед ней летел огромный розсохач, между рогами которого полыхало голубое свет!

Вот теперь все зашевелилось. Все желали ее смерти, и сельский суд решил ни больше ни меньше, как, вытащив ее из приюта, бросить в воду, чтобы она выдержала обычную ведьмовскую пробу. Барон Претекстатус не вмешивался и только, улыбаясь, говорил сам себе:

- Так оно и бывает с простыми людьми без предков, что не имеют такого благородного происхождения, как Мондшайни.

Панна, узнав о грозной опасности, убежала к резиденции, и вскоре барон Претекстатус получил от владетельного князя именной приказ, в котором тот доводил до его сведения, что никаких ведьм не бывает, и велел сельских судей за дерзкое желание увидеть, как плавает благородная панна из приюта, запереть в башню, а остальных крестьян и их женщинам объявить под угрозой телесного наказания, чтобы они не смели думать плохо о панну Рожу-Пригожий. Крестьяне опомнились, испугавшись грозной кары, и с тех пор начали думать [103] о ней только хорошо, что и для села, и для госпожи фон Розы-Пригожие мало наилучшие последствия.

В князевому кабинете хорошо знали, что панна фон Рожа-Пригожих не кто иная, как знаменитая на весь мир известная фея Рожабельверде. Дело стояла вот как.

На всем широком мире вряд ли можно найти еще такую пречудесну страну, как маленькое княжество, где лежал имение барона Претекстатуса фон Мондшайна и где находилась госпожа фон Рожа-Гожа - одно слово, где произошло все то, о чем я тебе, дорогой читатель, именно и хочу подробнее рассказать.

Окруженная высокими горами, покрытая зелеными, пахучими лесами и цветущими лугами, украшенным звонкими потоками и веселыми водопадами, пусть даже и без всякого города, зато с приветливыми селами, а иногда и замками, страна и похожа была на удивительный прекрасный сад, где жители словно гуляли ради своей утехи, не ведая тяжелых жизненных забот. Каждый знал, что в стране властвовал князь Деметрий, но никто не чувствовал его власти, и все были очень довольны. Лица, которые любят свободу во всех ее проявлениях, чудесные пейзажи, ласковый климат, не могли бы выбрать лучшего места для жизни, чем то княжество, вот и случилось так, что среди других поселились здесь и прекрасные феи доброго племя, а феям тепло и свобода, как известно, больше всего к сердцу. Как раз они были причиной, что почти в каждом селе, а особенно в лесах, очень часто случались приятные чудеса и что каждый житель страны, восхищаясь и радуясь ними, искренне верил в чудесное и, даже сам того не ведая, за то был веселым, добрым гражданином. Ласковые феи, что здесь, среди полного досуга, устроились, словно в настоящем Джінністані, охотно бы уготовили великолепному князю Деметрію вечную жизнь. И не имели на то силы. Деметрий умер, и страной стал властвовать молодой Паф-нутій. Еще за отцовского жизни Пафнутія мучила тайная внутренняя боязнь за то, что народ и страна были такие ужасно заброшенные и темные. Он начал руководить по-настоящему и тотчас же назначил на первого министра страны своего камердинера Андреса, что однажды, когда Пафнутий забыл кошелек с деньгами в корчме за горами, одолжил ему шесть дукатов и тем избавил его от большой беды.

- Я хочу властвовать, мой дорогой! - сказал ему Пафнутий.

Андрес прочитал с глаз своего господина, что творилось в его душе, пал ему в ноги и воскликнул: [104] - Сир! Большая час пробил. Вы поднимете эту державу из ночного хаоса до сверкающих вершин! Сир! Вас умоляет самый верный вассал. Тысячи голосов бедного несчастного народа вздыхают в этих груди, говорят этими устами. Сир! Заведите образование!

Пафнутія поразили до глубины души высокие мысли министра. Он подвел его, горячо прижал к груди и, рыдая, молвил:

- Министр... Андрес... Я должен тебе шесть дукатов... еще больше... свое счастье... свое государство... а верный, умный слуга!

Пафнутий хотел тотчас же напечатать большими буквами и вывесить на всех многолюдных местах указ, который бы сообщал, что от этого времени в государстве введен образование и каждый должен с этим считаться. И Андрес воскликнул:

- Славнейший обладателю! Так ничего не получится!

- А как же, мой милый? - спросил Пафнутий. Он схватил своего министра за шкирку, потащил в кабинет и закрыл за собой дверь.

- Видите, - начал Андрес, сев на низком дзиґлику напротив своего князя, - видите, найласкавіший господин силу вашего княжеского указа об образовании может быть позорно сведена на нет, если мы не соединим его еще с некоторыми мерами, хоть и строгими, но продиктованных розважністю. Прежде чем начнем образовании, то есть первое чем вырубим окрестные леса, сделаем реку судоходной, разведем картофель, починим школы, понасаджуємо тополей и акаций, молодежь научим петь на два голоса утренних и вечерних песен, проложим дороги и накажем привить оспу, надо будет выгнать из страны всех людей опасных настроений, что сами не слушаются разума и других сводят с ума своими изысками. Вы читали «Тысячу и одну ночь», светлейший князь, потому что я знаю, что покойный князь, ваш отец, пусть ему Господь дарует сладкий покой в могиле, любил такие вредные книжки и вам давал в руки, как вы еще ездили на палочке и ели позолоченные лепешки. Ну вот! С той препоганої книги вы, наверное, уже знаете, найласкавіший господин, о так называемых фей, но, видимо, и понятия не имеете, что немало тех опасных лиц поселилось и творит всяческие безобразия в вашей собственной любимой стране, вот здесь, возле самого вашего дворца.

- Как? Что ты говоришь? Андрес! Министр! Феи - в моей стране? - закричал князь, побелев как мел, и наклонился на спинку кресла. [105]

- Спокойно, мой сударь, спокойно, если мы хотим разумно начать борьбу с этими врагами образования. Конечно! Я их называю врагами образования, ибо только они, злоупотребляя добрістю вашего покойного отца, привели к тому, что наша дорогая государство еще и до сих пор остается в полной темноте. Они делают различные опасные чудеса и не боятся под названием поэзии тайно распространять отраву, которая делает людей совершенно неспособными к служения образованию. Потом у них такие возмутительные протиполіційні привычки, что уже за это их невозможно терпеть ни в одной культурной стране. Например, они дошли до такой дерзости, что, когда им только вздумается, гуляют себе в воздухе, позапрягавши в тележки голубей, лебедей, даже и крылатых коней! Вот я и спрашиваю, найласкавіший господин, стоит ли вводить какие-то там акцизные налоги, когда в государстве есть люди, которые имеют возможность вбросить через дымоход каждом легкомысленном гражданину свободного от таможенных пошлин товара, которого им заблагорассудится? Так вот, сударь, как только будет провозглашено образование, - тогда долой всех фей из страны. Пусть их дворцы окружит полиция, их опасное имущество конфискует, а самих фей, как бродяг, выгоним прочь на их родину, что, как вам, найласкавіший господин, известно из «Тысячи и одной ночи», называется Джінністаном.

- А до той страны ходит почта, Андрес? - спросил князь.

- Тем временем нет, - ответил Андрес, - но как введем образование, то будет полезно наладить и с ней ежедневный связь.

- Но, Андрес, - продолжал князь, - не сочтут наши меры против фей слишком суровыми? Будь благосклонен к ним народ не будет роптать?

- И на это также, - сказал Андрес, - и на это я также знаю способ. Мы, сударь, випровадимо к Джінністану не всех фей, некоторых задержим в себя, но не только отберем у них всякую возможность вредить образовании, а наоборот, примем всех средств, чтобы превратить их в полезных членов образованного государства. Если они не захотят взять брак, как все приличные люди, то смогут где-то под строгим присмотром делать какую-то полезную работу - плести на армию носки во время войны и прочее. Учтите, найласкавіший господин: когда феи будут так болтаться между людьми, то люди очень скоро совсем перестанут в них верить, а это будет лучше всего. И всякое ропот исчезнет само собой. Что же до разного причиндалы, которое принадлежит феям, то оно пойдет в княжескую [106] казну, голуби и лебеди, как ценная жаркое, на княжескую кухню. А крылатым коням мы обрежем крылья, поставим на кормежку в конюшни, которые введем вместе с просвещением, и попробуем таким образом одомашнить их и превратить в полезных животных.

Пафнутий был ужасно доволен из предложений своего министра, и уже на второй день было введено все, что между ними говорилось.

На углу каждой улицы красовался указ о введении образования, а полиция вдиралася до дворцов фей, конфисковывала их имущество, а самих их арестовывала.

Бог его знает, как случилось, что фея Рожабельверде, единственная из всех, за несколько часов до того, как ввели образование, узнала все и успела выпустить своих лебедей на волю и скрыть свои магические розовые кусты и другие драгоценности. Она знала даже, что ее решено оставить в стране, и хоть очень нерадо, а покорилась.

А вообще ни Пафнутий, ни Андрес не могли понять, почему это феи, которых высылают в Джінністан, так радуются и все уверяют, что им ничуть не жаль того имущества, которое они должны покинуть.

- В конце концов, - возмущенно воскликнул Пафнутий, - в конце концов, получается, что Джінністан много лучшая страна, чем моя, и они высмеивают и меня, и введенную мной образование, что уж теперь должна как следует расцвести!

Придворному географу с историком приказано подать подробные сведения о ту страну.

Оба согласились на том, что Джінністан - жалкая страна без культуры, просвещения, учености, акаций, без прививки оспы, собственно, она и вовсе не существует. А что может быть хуже для человека или для целой страны, как совсем не существовать?

Пафнутий успокоился.

Когда чудесный цветущий роща, где стоял покинутый дворец феи Рожабельверде, был вырублен и Пафнутий, давая пример, лично привил оспу всем обормотам в ближайшем селе, фея подстерегла-таки князя в лесу, через который он с министром Андресом возвращался в свой замок. Здесь она остроумным языком, а преимущественно некоторыми зловещими штуками, которые ей посчастливилось скрыть от полиции, так загнала князя на скользкое, что он начал Христом-богом молить ее удовлетвориться единственным в стране, а потому лучшим убежищем для барышень, где она, несмотря на указ об образовании, могла бы распоряжаться, как захочет. [107]

Фея Рожабельверде приняла предложение и таким образом попала в приют для благородных девиц, где она, как об этом уже было сказано, назвалась госпожой фон Рожа-Гожа-Зеленоватая, но затем, уступая неотступным прошением барона Претекстатуса фон Мондшайна, согласилась назваться мисс фон Рожа-Пригожих.

Книга: Эрнст Теодор Амадей Гофман Кроха Цахес на прозвище Цинобер Перевод Сидора Сакидона

СОДЕРЖАНИЕ

1. Эрнст Теодор Амадей Гофман Кроха Цахес на прозвище Цинобер Перевод Сидора Сакидона
2. РАЗДЕЛ ВТОРОЙ О неизвестный народ, который открыл...
3. РАЗДЕЛ ТРЕТИЙ Как Фабиан не знал, что сказать....
4. РАЗДЕЛ ЧЕТВЕРТЫЙ Как скрипач-итальянец Сбіока...
5. РАЗДЕЛ ПЯТЫЙ Как князь Барсануф завтракал...
6. РАЗДЕЛ ШЕСТОЙ Как тайный советник в особых...
7. РАЗДЕЛ СЕДЬМОЙ Как профессор Мош Терпин...
8. РАЗДЕЛ ВОСЬМОЙ Как Фабиана через длинные полы начали...
9. РАЗДЕЛ ДЕВЯТЫЙ Смущения верного камердинера....
10. РАЗДЕЛ ПОСЛЕДНИЙ Покорное просьбе автора. Как...

На предыдущую