lybs.ru
Одни ищут в браке спасения от одиночества, другие - находят ее. / Александр Сухомлин


Книга: Эрнст Теодор Амадей Гофман Панна Скюдері (Рассказ из времен Людовика XIV) Перевод Евгения Поповича


Эрнст Теодор Амадей Гофман Панна Скюдері (Рассказ из времен Людовика XIV) Перевод Евгения Поповича

© E.T.A. Hofmann

© Є.Попович (перевод), 1986

Источник: Книга приключений. К.: Радуга, 1986. 279 с.: іл. с.: 7-63.

OCR & Spellcheck: Aerius () 2003

На улице Сент-Оноре стоял домик, где жила Мадлен Скюдерї, известная своими изысканными стихами и тем, что она получила большую милость Людовика XIV и маркизы Ментенон.

Однажды поздно ночью - это было где-то осенью 1680 года - в дверь того домика кто-то так затарабанив, что аж эхо пошло в сенях. Батист, что был у панны Скюдері за повара, слуги и вратаря заодно, с разрешения хозяйки отправился за город на свадьбу к своей сестре, и за домом присматривала сама только горничная Мартіньєр. Когда она услышала то стук в дверь, то в первую очередь подумала, что Батиста нет и они с хозяйкой оставлены на произвол судьбы, потом вспомнила все те случаи в Париже, когда воры взламывали двери, обворовывали и убивали людей, и решила, что до них наверное добиваются преступники, которых соблазнил этот домик на отшибе, и если она впустит их, хозяйки будет большая обида. Поэтому Мартіньєр не выходила из своей комнаты, дрожала от страха и проклинала Батиста вместе со свадьбой его сестры.

А в дверь все стучали, и ей показалось, что, когда тот стук на мгновение прекращался, чей-то голос выкрикивал:

- Отворите ради Христа-Бога, отворите! ей стало еще страшнее. Наконец она схватила подсвечник с зажженной свечой, спустилась вниз и действительно отчетливо услышала голос:

- Да отворите же ради Христа-Бога!

«Право грабитель так не говорит,- подумала Мартіньєр.- Кто знает, может, за ним гонятся и он ищет укрытия в моей хозяйки, потому что она любит делать людям добро. И осторожность не помешает!» Она открыла окошко и спросила, кто там среди ночи так стучит в дверь, что переполошил весь дом. Мартіньєр вообще имела низкий голос, а теперь еще и старалась, чтобы он как можно больше походил на мужской. В тусклом лунном свете, что именно пробилось сквозь темные тучи, она увидела высокую фигуру в светло-сером плаще и широкополой шляпе, надвинутой на самые глаза. Она громко, чтобы слышно было на улицу, крикнула: [7]

.- Батісте, Клод, П'ере, вставайте только и посмотрите, что там за лентяйка хочет выломать нам дверь!

Но снизу кто-то ласково, почти умоляюще произнес:

- Ох, дорогая Мартіньєр, я узнал вас, хоть вы и пытаетесь изменить свой голос, и знаю, что Батист отправился за город и дома остались только вы с хозяйкой. Впустите меня, не бойтесь. Мне позарез надо поговорить с девицей Скюдері.

- Да что вы! - ответила Мартіньєр.- Думаете, моя хозяйка захочет говорить с вами среди ночи? Разве вы не знаете, что она давно уже легла? Первый сон самый сладкий, в таком возрасте нужен, и я ни за что в мире не пойду ее будить.

- Я знаю, что ваша хозяйка же отложила рукопись романа «Клелия», над которым неустанно трудится, и начала писать стихи, потому что хочет прочитать их завтра в маркизы Ментенон,- послышалось снизу.- Умоляю вас, дорогая Мартіньєр, пощадите меня и откройте двери. Знайте же: речь идет о спасении несчастного от гибели, его честь, свобода и жизнь зависят от того, поговорит он с девицей Скюдері или нет. Она никогда не простит вам, когда узнает, что вы жестоко прогнали от дверей несчастного, который пришел просить у нее помощи.

- Но чего же вы ищете помощи в моей хозяйки такого позднего часа? Приходите завтра в обычную пору,- сказала Мартіньєр.

И снизу ей ответили:

- Разве судьба выбирает время и час, когда нещадно попадает в кого-то, как молния? Разве человек будет откладывать, если ее могут спасти считанные минуты? Откройте двери, не бойтесь несчастного, безборонного, брошенного всеми, гонимого и цькованого злой судьбой, что пришел умолять вашу хозяйку, чтобы она отвернула от него близкую опасность!

Мартіньєр услышала, как на этом слове мужчина внизу застонал и всхлипнул. Его тихий молодой голос говорил до самого сердца. Глубоко тронутая, она, больше не колеблясь, принесла ключа.

Только Мартіньєр открыла двери, как человек в плаще бросился мимо нее в сени и неистово крикнул:

- Ведите меня к панне Скюдері!

Напуганная Мартіньєр подняла повыше подсвечник и в мигающем свете увидела смертельно бледное, устрашающе покореженное лицо юноши. Когда он пустил полы плаща, из-под нагрудника блеснуло рукоятка кинжала - и горничная чуть не упала от испуга. Юноша обжег ее обжигающим взглядом и крикнул еще громче, чем первое:

- Говорю вам, ведите меня к своей хозяйке! [8]

Теперь Мартіньєр окончательно убедилась, что панне Скюдері грозит страшная опасность, и любовь к ласковой хозяйки, которую она уважала, как добрую, нежную мать, вспыхнула еще сильнее в ее сердце и пробудила в нем, неожиданно для нее самой, силу и отвагу. Она бросилась к открытой двери, что вели в покои хозяйки, быстро закрыла их, стала на пороге и твердо, решительно сказала:

- На улице вы жалобно просились в дом, а теперь так шалієте, что, вижу, я зря зглянулась на нас. Я не пущу вас к своей хозяйке, и теперь вы не поговорите с ней. Если у вас нет ничего плохого на уме, если вы не боитесь дневного света, то приходите завтра еще раз и расскажете ей о свое дело. А теперь вон отсюда!

Юноша тяжело вздохнул, задержал на Мартіньєр свой страшный взгляд и взялся за рукоять кинжала. Бедная горничная мысленно поручила свою душу богу, но не сдвинулась с места и смело смотрела в глаза напасникові, все плотнее прижимаясь спиной к двери, которыми тот только и мог попасть к панне Скюдері.

- Говорю вам, пустите меня к своей хозяйке! - вновь крикнул юноша.

- Делайте что хотите,- сказала непреклонная Мартіньєр,- а я не сойду с места. Докінчуйте преступление, который уже начали, но и вас ждет позорная смерть на Гревской площади, так же как ваших сообщников.

- Ох, Мартіньєр, вы правду говорите! - простонал парень.- В этом плаще и с кинжалом я таки скидаюся на коварного грабителя и убийцу. Однако мои сообщники не казнены, о нет, не казнены!

С этими словами он, пронизывая перепуганную горничную яростным взглядом, выхватил кинжал.

- Господи! - охнула Мартіньєр, ожидая смертельного удара, но в тот момент с улицы донесся звон оружия и стук копыт.- Сторожа... сторожа! Караул, спасайте! - закричала она.

- Нехорошая женщина, ты хочешь погубить меня... Теперь все пропало, пропало!.. На! На! Отдай своей хозяйки это сегодня... Или завтра, как хочешь...- тихо пробормотал юноша, выхватил у Мартіньєр подсвечник, потушил свечу и сунул ей В руки какую-то шкатулку.- Ради спасения своей души отдай это панне Скюдері! - воскликнул он и выбежал из дома.

Мартіньєр, что таки упала на пол, тяжело встала, ощупью дочвалала в комнату и, напрочь знеможена, не способна даже крикнуть, опустилась в кресло. Вдруг она услышала, как звякнул ключ, оставленный ею в входных дверях. [9]

Кто-то запер дверь изнутри и тихой, неуверенной походкой направился в ее комнату. Мартіньєр будто приросла к креслу, не имея силы и пошевелиться. Она ждала самого худшего. И когда дверь открылась, она при свете ночника сразу узнала Батиста. Честный слуга был бледен и очень взволнован.

- Скажите мне ради всех святых, госпожа Мартіньєр, что здесь произошло? - спросил он.- Такой меня понял страх, такой страх! Не знаю почему, но вечером меня так и потянуло со свадьбы домой! И вот я прихожу на нашу улицу. В госпожа Мартіньєр, думаю я себе, легкий сон, она наверняка проснется, когда я осторожно, тихонько постучу, и впустит меня. Когда это навстречу мне движется сторожа, и всадники, и пешие, вооруженные до зубов. Они схватили меня и хотели забрать с собой. Но, к счастью, с ними был лейтенант Дегрен, что хорошо знает меня. Когда мне к самому носу поднесли фонаря, он сказал: «Это ты, Батісте? Куда тебя черти носят среди ночи? Лучше сидел бы дома и сторожил дом. Здесь не очень безопасно, мы надеемся, этой ночи на хорошую добычу». Вы себе не представляете, госпожа Мартіньєр, как меня испугали его слова. И вот я уже ступаю на порог, как вдруг из дома выбегает какой-то мужчина с блестящим кинжалом в руке, завернутый в плащ, обходит меня и убегает... И двери открыты, ключ торчит в замке... Скажите мне, что это все означает?

Мартіньєр тем временем пришла в себя и рассказала, что произошло. Они с Батистом спустились в сени и нашли судьбы подсвечник, что его бросил, убегая, незваный гость.

- Нет никакого сомнения, что нашу хозяйку хотели ограбить или убить,- сказал Батист.- Тот человек, как вы говорите, знал, что вы дома сами, даже знал, что хозяйка сидит еще над своим писанием. То был, наверное, один из тех проклятых ворюг и мошенников, которые залезают в дома и хитро выведывают все, что нужно для их дьявольских замыслов. А ящик, госпожа Мартіньєр, лучше вкиньмо в Сену, где самое глубокое дно. Кто нам поручится, что какой-то ирод не посягал на жизнь нашей доброй хозяйки, и она, открыв ящик, не упадет мертвая, как старый маркиз де Турне, когда он распечатал письмо от какого-то незнакомца!

Преданные слуги долго совещались и наконец решили, что утром расскажут о все хозяйки и отдадут ей таинственную шкатулку. Чего же не открыть ящики, чтобы только быть осторожным. Хорошо взвесив все обстоятельства появления подозрительного незнакомца, они пришли к выводу, что речь идет, видимо, о какую-то особую тайну и не им ее разгадывать. Надо перейти с ней к хозяйке. [10]

Батист имел все основания тревожиться. Именно в то время Париж стал ареной самых коварных преступлений, именно тогда появился адский изобретение, позволяющий легко осуществлять их.

Глазер, немец-аптекарь, лучший тогдашний химик, увлекался, как и многие люди его ремесла, опытами с алхимии. Он стремился изобрести философский камень. К Глазера присоединился итальянец по имени Ексілі. И для него алхимия была только поводом. Он хотел лишь научиться смешивать, варить и перегонити ядовитые вещества, из которых Глазер надеялся сделать лекарства, и наконец ему удалось приготовить яд без запаха и вкуса, или убивала человека на месте, или рокувала ее на медленную гибель, однако не оставляла на теле ни одного следа и вводила в заблуждение лучших, найтямущіших врачей - они понятия не имели об отравлении и приписывали смерть той или иной естественной причине. Хоть какой осторожный был Ексілі, однако его заподозрили в продаже яда и посадили в Бастилию. Скоро к той самой камеры заперли капитана Годена де Сен-Круа. Этот капитан давно уже находился в неположенном связи с маркизой де Бренвільє, навлекая позор на всю ее семью, а поскольку сам маркиз был равнодушен к грехам своей жены, ее отец, Дрю д'Обре, высокий служащий парижского суда, вынужден был добиться заключения капитана, чтобы разлучить бесстыдную пару. Пылкому, но безхарактерному, смолоду развращенному, ревнивому и безоглядно мстивому капитану, что лицемерно прикидывался святошей, ужасно понравилась дьявольская тайна Ексілі, которая давала ему возможность уничтожить всех своих врагов. Он стал ретивым учеником Ексілі, за короткое время сравнялся со своим учителем и, когда вышел из Бастилии, смог дальше работать сам.

Бренвільє была распутная женщина, а Сен-Круа сделал из нее чудовище. Постепенно он подговорил ее отравить сначала отца, к которому она переехала и которого на старость отвода глаз ухаживала, потом обоих братьев и, наконец, сестру: отца из мести, а братьев и сестру за богатое наследие. История многих отравителей дает нам ужасный пример того, что такие преступления становятся непреодолимой страстью. Без всякой цели просто ради утехи, как химик для своего удовольствия проводит опыты, отравители часто убивали людей, судьба которых ничуть их не касалось. Внезапная смерть многих нищих в больнице Отель Дье потом вызвала подозрение, что хлеб, который там каждую неделю раздавала Бренвільє, чтобы показать себя набожным, как никто, и большой благодетельницей, был затруєний. Но уже наверняка известно, что она затруїла паштет [12] из голубей и потом угощала им своих гостей. Жертвами адского обеда стали кавалер дю Ге и много других лиц. Сен-Круа, его помощнику Лашосе и Бренвільє долгое время удавалось держать свои жуткие поступки в глубокой тайне, и хотя бы какие хитрые и коварные преступники были, разве они устоят, когда вечные силы небесные захотят наказать их еще здесь, на земле? Яд, который делал Сен-Круа, была такая крепкая (парижане называли ее «poudre de succession»*), что, когда готовый порошок стоял открытый, достаточно было раз его вдохнуть - и немедленно наступала смерть. Поэтому Сен-Круа, готовя его, всегда надевал плотную стеклянную маску. Однажды, когда капитан высыпал готовую отраву в колбу, маска спала и он, хапнувши ртом мелкого порошка, сразу упал замертво. Поскольку у него не было наследников, судьи поспешили прийти и описать его имение. И нашли в запертом сундуке не только весь адский арсенал ядов, которые наготовил мерзкий Сен-Круа, но и письма Бренвільє, что доказывали их преступления. Маркиза убежала в Льеж и спряталась в монастырь. По ней послан служащего полиции Дегрен. Переодеться духовным лицом, он появился в монастыре. Ему повезло зайти в любовные отношения с той страшной женщиной и заманить ее на свидание в отдаленный сад на окраине города. Как только она пришла туда, как ее окружили помощники Дегрен, а духовное лицо вдруг обернулась служащего в полиции, что заставил ее сесть в карету, которая уже ждала у входа в сад, и в сопровождении стражей повез в Париж. Лашосе на то время уже отсекли голову, такая же смерть постигла и Бренвільє, а после казни тело ее сожгли и развеяли пепел на ветру.

[* Порошком для наследников (фр.).]

Парижане облегченно відітхнули, когда не стало того страшилища, которое своей тайной убийственным оружием безнаказанно спроваджувало на тот свет и врагов, и друзей. И скоро оказалось, что ужасное искусство мерзкого Сен-Круа не умерло, кто-то унаследовал его. Будто невидимая зловещий призрак, убийство закрадалося в тесные круги, основанные на родственных чувствах, на любви и привязанности, и быстро, уверенно хватало свои несчастные жертвы. Тот, кого еще сегодня видели цветущим и здоровым, завтра, больной и немощный, с трудом передвигал ноги, и никакое искусство врачей не могло спасти его от смерти. Богатство, высокое положение, красивая или слишком молодая жена - этого было достаточно, чтобы оказаться под угрозой смерти. Страшная недоверие разрушала священные связи. Мужчина дрожал перед женой, отец перед сыном, сестра перед братом.

[13]

Нетронутыми оставались яства и напитки, которыми приятель угощал приятеля, и там, где раньше царили веселые шутки, люди робким взглядом искали замаскированного убийцу. Можно было увидеть, как напуганные родители семьи покупали в далеких окрестностях продукты и сами готовила себе еду в каком-то грязном заезде, боясь адской предательства в собственном доме. Но иногда даже самая большая предусмотрительность и осторожность оказывались надаремними.

Чтобы положить конец этим преступлениям, которые, словно чума, распространялись в стране, король ввел особый суд и поручил ему расследовать только те таинственные убийства и наказывать виновных. То была так называемая chambre ardente *, которая заседала неподалеку от Бастилии и председателем которой стал Ларені. И хоть как он горячо взялся за дела, какое-то время его усилия были напрасны. Только хитрому Дегрен повезло найти преступное гнездо.

[* Огненная палата (фр.)]

В сен-жерменском предместье жила старая женщина по фамилии Лавуазен, гадалка и ворожея, имела еще двух помощников, Лесажа и Левігуре, и вызвала страх и удивление даже у таких людей, которых нельзя было назвать малодушными и легковерными. И Лавуазен не только гадала и очаровывала. Ученица Ексілі, она, как и Сен-Круа, готовила яд, что не оставляла никаких следов, и таким образом помогала жестоким сыновьям быстрее прибирать к рукам наследство, а распутным женщинам приобретать новых, младших мужчин. Дегрен выведал ее тайну, она во всем призналась, и по приговору chambre ardente ее сожгли на Гревской площади. В Лавуазен найдено список всех тех, кто прибегал к ней за помощью, поэтому после ее смерти не только начались казнь за казнью, а и упала тяжелая подозрение даже на лиц, занимавших высокое положение. Скажем, считали, что именно Лавуазен помогла кардиналу Бонзі за короткое время избавиться от тех, кому он как Нарбонський архиепископ должен был выплачивать пенсию. Так же обвиняли в связях с той страшной женщиной герцогиню Бульйонську и графиню де Суасон, фамилии которых найдено в том списке. Не сжалились даже на Франсуа Анри де Монморанси, Будебелем, пером и маршалом королевства, герцогом Люксембургским. И на него напосілася страшная chambre ardente. Он сам пришел в Бастилию, где Лувуа и Ларені со злости заперли его в закоулок шесть футов длиной. Прошло много месяцев, пока вполне выяснилось, что герцога не за что наказывать. Он только и того, что велел был Лесажеві составить для него гороскоп.

[14]

Естественно, что слепой пыл председателя палаты Ларені привел к насилию и жестокости. Суд стал похож на инквизицию, достаточно было малейшего подозрения, чтобы упечь человека в страшной тюрьме, и не раз только случайно везло доказать, что приговорен к смертной казни невиновный. К тому же Ларені был гадкий на красоту и коварного нрава, поэтому скоро его возненавидели и те, за кого он мстил и кого должен был защищать. Когда на допросе он спросил герцогиню Бульйонську, она видела дьявола, и ответила ему: «Мне кажется, что я вижу его перед собой!»

На Гревской площади рекой лилась кровь виновных и заподозренных, пока наконец таинственных отравлений начало уменьшаться. Тем временем насунулось другое бедствие, которое вновь покорило Париж. Появилась шайка грабителей, будто поставила себе целью присвоить все драгоценности. Только кто было приобретет богатую отделку, она сразу же непонятным образом исчезнет, хотя бы как он ее надежно стерег. Еще хуже было то, что каждого, кто решался в вечернюю пору выйти на улицу с драгоценностями, просто среди улицы или в темных подъездах дома грабили или даже убивали. Те, что остались после такого приключения живы, потом рассказывали, как их оглушали ударом кулака и валили на землю, а когда они приходили в себя, оказывалось, что их ограбили и они лежат совсем не там, где их свалены, а где-нибудь еще. А в замученных, которых почти каждое утро находили на улице или в домах, была та самая смертельная рана - удар кинжалом в сердце, такой быстрый и меткий, что, по мнению врачей, раненый падал на месте, не в состоянии даже крикнуть. А разве при пышном дворе Людовика XIV мало было таких, что, зайдя в тайные любовные отношения, поздно вечером крались к своих любовниц, часто с богатым подарком? Грабители, как будто были в союзе с нечистой силой, хорошо знали, когда представится возможность поживиться. Не раз несчастный не успевал дойти до дома, где надеялся испытать райского удовольствия, а часто падал у порога, даже у дверей любовницы, и она, перепуганная, находила окровавленный труп. Зря министр полиции Аржансон приказал ловить в Париже всех, кто вызывал малейшее подозрение, зря бесновался Ларені, пытаясь выжать из своих жертв какие-то сведения, зря увеличен стражу и патруль - следов преступников не везло найти. Еще была какая-то надежда избежать захватчиков, когда кто-то озброювався до зубов и шел в сопровождении слуги, который нес впереди зажженный факел, и то [15] случалось, что в слуги швыряли камнями, пока он, испуганный, бежал, а потом его господина убивали и грабили.

Удивляло и то, что хоть сколько искали в каждом месте, где торговали ювелирными изделиями, нигде не проявляли ни одной украденной вещи, следовательно, этим путем не удалось напасть на след грабителей.

Дегрен аж пенился из ярости, что даже его ухищрения были бессильны против преступников. В том квартале города, где он как раз патрулировал, ничего не происходило, а там, где никто не ожидал никакой беды, грабители находили богатую жертву.

Дегрен додумался подыскать себе несколько двойников, таких похожих на него походкой, осанкой, речью, фигурой и лицом, что даже его помощники не знали, который из них настоящий Дегрен. Тем временем он, подвергаясь смертельной опасности, ходил по пятам за одним из тех, кто по его приказу нес с собой драгоценную оправу. Чтобы его никто не заметил, он крался под темными стенами. И на тех людей никто никогда не нападал, следовательно, и об эту ловушку стало известно грабителям. Дегрен был в отчаянии.

Однажды утром он приходит к председателю палаты Ларені бледный, взволнованный и разъяренный.

- Что у вас нового? Может, напали на след? - вскакивает ему навстречу Ларені.

- Ох... сударь,- начинает Дегрен, аж запинаясь от злости,- вчера вечером неподалеку от Лувра при мне напали на маркиза де Лафара.

- Слава тебе господи! - радостно восклицает Ларені.- То их поймано!

- Чтобы так! - горько улыбнувшись, отвечает Дегрен.- Послушайте, как все получилось. Стою я возле Лувра и слежу, не появятся ли где те ироды, что уже сидят мне в печенках, а в груди у меня бушует ад. Вдруг вижу - по улице робко скрадывается какой-то мужчина и все оглядывается назад. Он проходит совсем близко, не заметив меня, и в лунном свете я узнаю в нем маркиза Лафара. Я не удивился, когда увидел его, и знал, куда он идет. И не успевает он отойти от меня и на десять шагов, как вдруг словно из-под земли вырастает какой-то мужчина, валит маркиза на пол и бросается на него. Рад, что убийца сейчас окажется в моих руках, я сгоряча кричу и наміряюся выскочить к нему из своего укрытия, но заплутуюсь в плаще и падаю. Вижу, а мужчину как ветром подхватило. Я виплутуюся с плаща, встаю и бегу вдогонку за ним. По дороге начинаю трубить в рожок. Издали мне отвечают свистки моих людей. Поднимается шум, со всех сторон слышны цокот копыт, бренча [16] оружие... «Сюда, сюда!.. Это Дегрен, Дегрен!..» - кричу я, аж эхо катится по улице. Я дальше вижу в ярком лунном свете мужчину, убегающего от меня. Чтобы сбить меня с толку, он обращает то в ту, то в другую сторону. Мы добігаємо к улице Никез, и тут я замечаю, что он вроде подостыл на силе... Я весь напрягаюсь, между нами остается не больше пятнадцати шагов...

- Вы его догоняете... ловите... надбігають ваши помощники...- нетерпеливо восклицает Ларені. Глаза у него горят, он хватает Дегрен за руку, будто это и есть тот, кто убегал.

- Пятнадцать шагов,- произносит глухим голосом Дегрен и тяжело вздыхает.- За пятнадцать шагов тот человек бросается в сторону, в тень, и исчезает в стене.

- Исчезает?.. В муре?.. Вы сошли с ума! - восклицает Ларені, отступив на два шага и хлопнув руками.

- Называйте меня, сударь, как хотите,- продолжает Дегрен и потирает лоб, как будто его мучают нехорошие мысли.- Называйте меня сумасшедшим, дураком, которому привиджуються духи, но все было так, как я вам рассказываю. Я озадаченно стою перед стеной, когда это надбігають мои засапані помощники, а с ними маркиз де Лафар, что уже очнулся с переполоха и держит в руке обнаженную шпагу. Мы зажигаем факелы, обмацуємо мур, но в нем нет и следа двери, или окна, или какого-либо отверстия. Это крепкая каменная ограда, и она окружает усадьбу, где живут люди, которые также не вызывают ни малейшего подозрения. Сегодня я еще раз пристально осмотрел тот мур. Сам черт играет с нами в прятки.

Про случай с Дегрен узнал весь Париж. Всюду только и разговоров было о волшебстве, о духах и о связи старой Лавуазен, Левігуре и преступного священника Лесажа с дьяволом; поезд до сверхъестественного, загадочного, как это свойственно человеческой натуре, взял верх над разумом, и скоро начали верить, что действительно сам черт, как сказал в сердцах Дегрен, защищает грабителей, потому что они продали ему свои души. Легйо себе представить, что приключение Дегрен украсили различными нелепыми выдумками. Рассказ об этом приключении вместе с вырезана из дерева, изображавший страшного черта, западається в землю перед нажаханим Дегрен, было напечатано и продавалось на каждом углу. Этого было достаточно, чтобы запугать людей и даже отобрать отвагу в помощников Дегрен, которые теперь робко, дрожа всем телом, ходили ночью по улицам, увешанные амулетами и окропленные святой водой.

Аржансон увидел, что все усилия chambre ardente оказались напрасными, и пошел к королю просить, чтобы тот основал какой-то другой суд с еще более широкими полномочиями разыскивать [17] и наказывать этих новых преступников. Король, убежден, что и chambre ardente он предоставил слишком большую власть, и досадно поражен бесконечными казнями, которые происходили по приказу кровожадного Ларені, твердо отклонил это прошение.

Тогда избран другой способ побудить короля решительнее приступить к этому делу.

В покоях Ментенон, где король обычно просиживал вечера и, бывало, до поздней ночи совещался со своими министрами, ему передали стихи поставленных перед страшной угрозой любовников, которые сетовали, что, когда галантность велит им сделать любимой богатый подарок, они всегда весят своей жизнью. Почетно и приятно пролить свою кровь ради любимого в рыцарском поединке, и другое дело, когда на тебя нападает коварный убийца, от которого ты не можешь защититься. Пусть Людовик, этот светоч галантности и любви, развеет своим ярким сиянием темноту ночи, чтобы открылась черная тайна, которая в ней скрывается. Пусть же божистий герой, что поборол уже стольких врагов, и теперь поднимет свой победный, блестящий меч и, словно Геракл лернейскую гидру, словно Тезей Минотавра, уничтожит грозное чудовище, которое сводит на нет всю любовную усладу и всю радость омрачает страданием и безутешной скорбью.

Хоть в стихе речь шла об очень важном деле, ему, однако, не хватало остроумия и игривости, особенно там, где говорилось о тревоге, которая гложет сердца любовников, когда они скрадаються до своих дам, и о страхе, который убивает в зародыше всю радость от встречи с любимыми, весь чар любовных приключений. В конце стихотворение переходил в напыщенный панегирик Людовику XIV, поэтому понятно, что король прочитал его с видимым удовольствием. Наконец он кончил и, не сводя глаз с листа, обернулся к Ментенон и прочитал стихотворение еще раз, уже вслух, тогда спросил, мило улыбаясь, что она думает о желании этих любовников, которым угрожает опасность. Ментенон, которая всегда рассуждала серьезно и трезво и любила показать свою набожность, ответила, что как раз тайные, запрещенные пути не достойны особой защиты, но стоит принять крайние меры, чтобы уничтожить ужасных преступников. Король, недовольный таким уклончивым ответом, свернул лист и хотел уже идти к государственному секретарю, что работал в соседней комнате, и вдруг, глянув в сторону, заметил Скюдері, которая сидела в маленьком кресле неподалеку от Ментенон. Он подошел к ней, милая улыбка, что играла на его устах, а тогда угасла, появилась вновь, он остановился возле кресла, развернул лист и кротко сказал: [18]

- Маркиза не хочет ничего знать о галантность наших влюбленных кавалеров и уклоняется от разговора о запрещенные пути. А что вы, панно, скажете про эту стихотворную петицию?

Скюдері уважительно привстала с кресла, по ее бледных щеках, словно червінь вечернего зарева, разлился румянец, и она прочитала, чуть наклонившись вперед и опустив глаза:

Un amant, qui craint les voleurs

n'est point digne d'amor*.

[* Любовник, что боится воров, не достоин любви (фр.).]

Король, пораженный рыцарским духом этих двух строк, что перевесили целый стих с его длиннющими тирадами, воскликнул, сверкнув глазами:

- Ваша правда, панно, клянусь святым Дионисием! Я не позволю никаких опрометчивых мер, которые защищали бы трусость и вместе с виновными наказывали и невинных! Достаточно уже того, что делают Аржансон и Ларені.

Мартіньєр яркими красками обрисовала своей хозяйки страшные события, которые всколыхнули весь Париж, когда утром рассказывала о ночном приключении, и, дрожа, нерешительно передавала ей таинственную шкатулку. Батист стоял в углу, бледный, как смерть, с трудом здобуваючись на слово, и со страха и волнения мял в руках ночной колпак. Оба они жалостливо просили хозяйку, чтобы она ради всех святых была осторожна, когда будет открывать ее. Скюдері осмотрела ящик с запертой в ней тайной, взвесила ее в руке, улыбнулась и сказала:

- Вам обоим мерещатся призраки! Те мерзкие злодеи знают не хуже меня и за вас, что я не богата и у меня нет сокровищ, ради которых стоит меня убивать. Вы же сами говорите, что они все вынюхивают. А чтобы кто-то ждал на мою жизнь? Кому нужна смерть семидесятилетней женщины, которая никогда никого не преследовала, кроме преступников и мятежников в своих собственных романах, которая составляет посредственные стихи, что не могут вызвать ни у кого зависти, и после которой ничего не останется, кроме убранства старой фрейлины, что в нем она иногда ездила к королевскому двору, и нескольких десятков хорошо оправлених книг с золотыми берегами! И каким страшным ты, Мартіньєр, описала незнакомца, который приходил вчера вечером, я не могу поверить, что у него были плохие намерения. Ну-ка!..

Мартіньєр отскочила на три шага назад, а Батист глухо простонал: «Ох!» - и у него подогнулись колени, когда панна Скюдері нажала на стальной пуговицу и глазок ящика, щелкнув, открылась.

[19]

Скюдері нажала на стальной пуговицу и глазок ящика, щелкнув, відчинилося.Як же удивилась панна Скюдері, когда в ящике замелькали два украшенные драгоценными камнями золотые браслеты и такое же ожерелье! Она вытащила их из ящика. Пока она любовалась прекрасно сделанным бусами, Мартіньер рассматривала роскошные браслеты и раз за разом выкрикивала, что даже в шанолюбної Монтеспан нет таких украшений.

- Но что все это значит? - спросила Скюдері.

В тот момент она заметила на дне ящика свернутую записочку и, конечно, схватила ее, надеясь найти там ключ к тайне. И как только она прочитала записочку, руки у нее задрожали, и бумажку упал наземь. Скюдері умоляюще возвела глаза к небу и, почти без сознания, опустилась в кресло. К ней бросились напуганы Мартіньєр и Батист.

- Ох! - воскликнула Скюдері, глотая слезы.- Ох, какая обида! Какой страшный стыд! Такое пережить на старость! Неужели я легкомысленно ляпнула какую-то глупость, словно молоденькая девушка? Господи, неужели слова, сказанные почти шутя, можно так глубоко истолковать? Я с детства была целомудренная и благочестивая, никогда не заплямила себя позорным поступком, то неужели же меня можно было обвинить в страшных преступных связях?

Панна Скюдері прижала к глазам платочек и горько заплакала. Крайне растеряны и взволнованы, Мартіньєр и Батист смотрели на свою добрую хозяйку и не знали, как ей помочь в ее тяжелой беде.

Мартіньєр подняла с пола злополучную записку. В ней стояло:

Un amant, qui craint les voleurs

n'est point digne d'amor.

Ваш острый ум, уважаемая госпожа, спас от преследований нас, что правом сильного отбираем в слабых и трусливых сокровища, которые они и так позорно прогайнували. В доказательство нашей признательности добро примите этот подарок. За долгое время нам никогда не везло получить такого ценного украшения, как эта, хотя Вам, уважаемая госпожа, подобало бы носить еще лучшую за нее. Просим и дальше дарить нам свою ласку и не забывать о нас.

Невидимые».

- Кто бы подумал, что те мерзавцы могут дойти до такой наглости, так избивать людей! - воскликнула Скюдері, немного успокоившись. [20]

Сквозь ярко-красную шелковую завесу на окне пробивался солнечный свет, и бриллианты, лежавшие на столе рядом со шкатулкой, розово мерцали. Взглянув на них, Скюдері ужасе закрыла лицо руками и велела Мартіньєр немедленно забрать те страшные самоцветы, к которым пристала кровь змордованих. Мартіньєр сразу спрятала бусы и браслеты в ящик и сказала, что лучше было бы отдать их министру полиции и рассказать ему о юноше, который нагнал на них страха среди ночи, и о том, откуда взялась шкатулка.

Скюдері встала и начала молча, неспешно прохаживаться по комнате, будто только сейчас задумалась, что ей делать дальше. Наконец она велела Батістові приготовить портшез, а горничной помочь ей одеться, потому решила сейчас же направиться к маркизы Ментенон.

Скюдері знала, когда маркиза сидит одна в своих покоях, и прибыла как раз в такое время. Шкатулку с драгоценностями она взяла с собой.

Конечно же, маркиза ужасно удивилась, когда увидела девушку Скюдері. Старая дама всегда держалась с большим достоинством и была, несмотря на свой возраст, живая и приветливая, а теперь зашла спотыкаясь, бледная и растерянная.

- Ради бога, что с вами? - воскликнула маркиза навстречу несчастной девицы Скюдері.

Гостя, охваченная страхом и отчаянием, поспешила сесть в кресло, которое ей подсунула маркиза, потому что боялась, что упадет.

Когда наконец она смогла на слово, то рассказала, какой тяжелой, невыносимой надругательства претерпела за свою шутку, что им так необдуманно откликнулась на супліку напуганных любовников. Выслушав все от начала до конца, маркиза сказала, что Скюдері приняла слишком близко к сердцу эту странную переделку, что глумление такого мусора, как те грабители, никогда не заплямить благородной, набожной души, и в конце захотела взглянуть на украшения.

Скюдері подала ей открытую шкатулку. Увидев то чудо, маркиза не удержалась и крикнула из захвата. Потом вытащила драгоценности и подошла с ними к окну. Она то выставляла их на солнце и любовалась мерцающими камнями, то возносила до самых глаз, чтобы хорошо рассмотреть, как мастерски было сделано каждое кольцо цепочки.

Вдруг маркиза порывисто обернулась к панне Скюдері и воскликнула:

- А вы знаете, голубка, такие браслеты и бусы мог выковать только Рене Кардильяк. Больше никто!

Рене Кардильяк был тогда лучшим золотарем в Париже, одним из самых способных и одновременно найдивакуватіших людей [21] своего времени. Не очень высокий, плечистый и крепкий, Кардильяк, хотя ему было уже далеко за пятьдесят, сохранил юношескую силу и гибкость. О ту силу, необыкновенную в его возрасте, свидетельствовали и густой кудрявый рыжеватый чуб, и гладкое, безединой морщины, блестящее лицо. Если бы весь Париж не знал, что Кардильяк порядочный и честный человек, бескорыстный и искренний, без задних мыслей, всегда готов каждому помочь, то странный взгляд его зеленоватых, глубоко посаженных, блестящих маленьких глаз мог бы вызвать подозрение, что на самом деле он злой и коварный. Как уже говорилось, Кардильяк был на то время лучшим золотарем не только в Париже, а может, и в целом мире. Большой знаток природы драгоценных камней, он умел так отшлифовать их и так оправить, что невзрачные вещи в его мастерской вращались в-настоящее чудо. Каждый заказ он принимал нетерпеливо и жадно и называл такую цену, что ее смешно было и сравнить с затраченою трудом. А как брался потом до работы, то уже не имел покоя: целыми днями и вечерами стука в мастерской молотком и часто, когда отделка была уже почти готова, ему вдруг могло не понравиться ее форма или начинало казаться, что оправа или какой-то крючочек выполнены не достаточно изысканно, и этого хватало, чтобы он бросил все в тигель и начал работу заново. Поэтому каждое его изделие становился настоящим непревзойденным художественным произведением и каждый раз вызвал восторг у заказчика. Но тогда оказывалось, что забрать в Кардільяка готовую вещь почти невозможно. Он придумывал разные причины и медлил из недели в неделю, из месяца в месяц. Зря ему предлагали за работу двойную цену, он не брал более договоренную сумму ни луїдора. Когда же заказчик добивался своего и Кардильяк наконец вынужден был отдать украшение, он не мог скрыть большого недовольства, даже злости, что кипела в нем. А уж как приходилось отдавать какую-то особую, роскошную драгоценность, в которой и камни, и филигранная золотая оправа стоили многих тысяч, Кардильяк как сумасшедший носился по городу, проклиная и себя, и свое ремесло, и все на свете. И когда в такие минуты кто-то подбегал к нему и кричал: «Рене Кардільяку, может, вы сделали бы для моей невесты красивое ожерелье... для моей девушки браслет...» и тому подобное, он сразу останавливался и, сверкая глазами и потирая руки, спрашивал:

- Ну-ка покажите, что там у вас? Заказчик вытаскивал ящик и говорил:

- И самоцветы, не какие-то особые, простенькие, но в ваших руках...

Кардильяк не давал ему закончить, выхватывал из рук [22]

ящик, вытаскивал из нее самоцветы, что действительно были дешевенькие, смотрел на них против света и восторженно восклицал:

- Ого, не какие-то особенные? Хорошие камни! Замечательные! Пусть только я возьмусь за них!.. А когда вам не жалко еще горсти луїдорів, то я добавлю еще два или три камешки, такие, что будут слепить глаза, как весеннее солнышко...

Заказчик торопливо соглашался:

- Я сдаюсь на вас, мастер, и заплачу, сколько вы захотите.

И безразлично, то был богатый горожанин, или кто-то из королевской свиты, Кардильяк бросался ему на шею, обнимал его, целовал и говорил, что теперь он снова счастлив и за неделю кончит работу. Он сломя голову мчался домой, к своей мастерской, хватал молоток и за неделю действительно создавал выдающуюся вещь. И когда заказчик на радостях приходил, чтобы заплатить те небольшие деньги за работу и забрать украшение, Кардильяк сердился, становился невежливый и упрямый.

- Но подумайте сами, мастер, у меня завтра свадьба!

- А какое мне дело до вашей свадьбы? Придите за две недели.

- Ожерелье готово, я даю вам деньги и хочу его забрать.

- Говорю же вам, что я имею в нем кое-что переделать и сегодня не отдам его.

- А я вам скажу другое: за работу я вам заплачу вдвое больше, но если вы не отдадите мне бусы по-хорошему, то я сейчас позову Аржансонових людей.

- Пусть сатана мучает вас сотней раскаленных щипцов, а до ожерелья подвесит груз весом в три центнера, чтобы ваша невеста задушилась!

С этими словами Кардильяк засовывал ожерелье жениху в карман, хватал его за руку и выгонял за дверь так, что тот катился по лестнице вниз. Потом смотрел в окно, как бедный юноша ковылял по улице, зажимая платочком окровавленного носа, и жутко хохотал. А бывало и такое, что Кардильяк радостно примет работу, а потом вдруг неизвестно почему, взволнован и подавлен, начинает плакать и сквозь слезы матерью божией и всеми святыми умоляет отменить заказ. Немало лиц, которых очень почитали и король, и народ, тщетно предлагали Кардільякові большие деньги, чтобы он сделал им хоть какую-то безделушку. Он и королю упал в ноги и умолял как величайшей милости, чтобы тот ничего у него не заказывал. Так же не брал он никаких заказов у маркизы Ментенон, даже возмущенно и с ужасом отклонил ее просьбу сделать скромный, украшен эмблемами искусства перстень, который она хотела подарить Расінові. [23]

Поэтому Ментенон сказала Скюдері:

- Могу поспорить, что Кардильяк не придет, даже как я и пошлю по нему, чтобы узнать, для кого он сделал эти украшения. Видимо, боиться, что я в него что-то закажу, а он мне не хочет ничего сделать. Хотя, кажется, от какого времени он стал уже не такой упрямый; я слышала, что он теперь работает усерднее, чем когда-либо, и сразу отдает работу, но все-таки очень сердится и отворачивается от заказчика.

Скюдері очень хотела, чтобы браслеты и бусы, когда еще не поздно, можно быстрее оказались у их законного владельца, и предложила сказать тому чудаку наперед, что его зовут не для того, чтобы дать заказ, а чтобы он высказал свое мнение о чьих-то там драгоценности. Маркиза согласилась с ней. По Кардільяка послали слугу, и он, будто и сам уже шел сюда, очень быстро появился в маркизы.

Он, видимо, не надеялся увидеть там Скюдері и очень смутился. Забыв через это правила хорошего тона, он сначала низко поклонился этой уважаемой даме, а уже потом обернулся к маркизы. Она сразу спросила, показывая на драгоценности мерцали на застеленной темно-зеленой скатертью столе, это его работа. Кардильяк скользнул по ним взглядом, тогда перевел глаза на маркизу, быстренько спрятал браслеты и ожерелье в шкатулку, что стояла рядом, и торопливо отодвинул ее от себя. На его рум'яному лице мелькнула неприятная улыбка, и он ответил:

- Плохо вы знаете работу Рене Кардільяка, уважаемая маркізо, потому что если бы знали лучше, вам даже в голову не пришло бы, что какой-то другой золотарь на свете сумел бы создать такие украшения. Конечно, это. моя работа.

- Скажите,- повела дальше маркиза,- для кого вы их сделали?

- Для себя,- ответил Кардильяк.- Да, конечно, - добавил он, увидев, что обе женщины удивленно смотрят на него, маркиза недоверчиво, а Скюдері робко и выжидающе.- Вас, уважаемая маркізо, это, может, и удивит, но я действительно сделал их для себя. Только из любви к своему искусству я выбирал лучшие камни и работал над ними так увлеченно и старательно, как никогда. Недавно эти драгоценности каким-то чудом исчезли из моей мастерской.

- Слава тебе господи! - воскликнула Скюдері, и глаза у нее радостно заблестели. Она быстро и проворно, словно молодая девушка, подбежала к ювелира, положила руки ему на плечи и сказала: - Забирайте свои сокровища, майстре. их у вас украли какие-то мерзавцы. [24]

И она подробно рассказала, как те украшения оказались у нее. Кардильяк слушал ее молча, опустив глаза, только время от времени невнятно мурмотів:

- Гм!.. Ага!.. Ох!.. Ты ба!..

Он то закладывал руки за спину, то гладил себя по щекам и по бороде. Когда Скюдері закончила, в Кардільяка была такая мина, словно он боролся с какой-то неожиданной мыслью, хотел на что-то решиться и никак не мог. Он потирал лоб, тяжело вздыхал, прикладывал руки к глазам, словно пытался сдержать стремительные слезы, наконец схватил шкатулку, которую ему протянула Скюдері, медленно опустился на одно колено и произнес:

- Вам эти украшения, благородная, уважаемая панно, назначила судьба. Да, теперь я убедился, что, работая над ними, думал о вас. Даже делал их для вас. Не откажитесь принять их и носить. Эти драгоценности - лучшее из того, что я сделал за свой долгий век.

- Ну что вы, что вы, мастер,- возразила Скюдері ласковым, шутливым тоном.- Разве мне подобает в моих летах украшать себя бриллиантами? И чего это вы надумали давать мне такой дорогой подарок? Ладно вам, мастер! Если бы я была такая красивая, как маркиза де Фонтанж, и такая богатая, то не выпустила бы из рук этих драгоценностей. И зачем моим увядшими, костлявым зап'ясткам эти пышные браслеты, зачем моей зморщеній шее, которую я прячу в платок, это роскошное ожерелье?

Кардильяк встал и, протягивая панне Скюдері. ящик и глядя на нее безумными глазами, сказал:

- Згляньтесь на меня, панно, возьмите эти украшения! Вы даже не представляете себе, как я уважаю ваши достоинства, ваши большие заслуги! Возьмите этот мизерный подарок только как признак моего стремления доказать вам свои искренние чувства!

Панна Скюдері все еще колебалась. Тогда Ментенон взяла ящик в Кардільяка и сказала:

- Что это вы, голубка, торочите про свои лета! Что нам с вами до тех лет до их бремени! Таже вы ведете себя, как молодая, застенчивая девушка, которой дают сладкий овощ, а она и рада бы его взять, и боится протянуть за ним руку. Не отказывайтесь от подарка, который вам по своей милости преподносит наш добрый мастер Рене и тысячи других людей не получили бы, сколько бы не давали ему денег и сколько бы не просили и умоляли его.

Ментенон убедила Скюдері взять ящик, и Кардильяк вновь опустился на колени, начал, вздыхая, целовать платье и руки уважаемой дамы, застонал, заплакал, захлипав, а потом вдруг поднялся и опрометью, словно безумный, [25] опрокидывая стулья и столики со стеклом и фарфором, выбежал из комнаты.

- О господи, что с этим человеком произошло? - воскликнула испуганная Скюдері.

Но Ментенон, что сегодня была в веселом, даже игривом настроении, совсем ей не свойственном, засмеялась и сказала:

- Бсэ понятно, голубка, мастер Рене смертельно влюбился в вас и, как того требуют древние обычаи и правила галантности, начал приобретать ваше сердце дорогими подарками.

Ментенон шутила дальше, уговаривала девушку Скюдері не быть слишком жестокой с влюбленным мастером, потому что он уже и так в отчаянии. В конце концов Скюдері подхватила маркізин тон, а что было с натуры веселая, то начала и себе докинуть не одну смешную выдумку. Она сказала, что когда уж до такого дошло, то ей в конечном счете придется покориться и дать миру невиданный пример: в семьдесят три года, даром что у нее безупречный аристократический род, стать невестой ювелира. Ментенон пообещала сама сплести ей венец до брака и принялась обучать ее обязанностей доброй хозяйки, потому что, мол, такая молодая, неопытная девушка мало что о них знает.

И когда наконец Скюдері встала, чтобы идти домой, и взяла в руки шкатулку, ее, несмотря на все те веселые шутки, вновь охватила тревога. Она сказала:

- А все-таки я никогда не надену этих браслетов и этого ожерелья. Хоть бы там что, а они побывали в руках тех проклятых песоголовцев, которые с наглостью сатаны, а может, и в союзе с ним грабят и убивают людей. Мне кажется, что в этих блестящих украшений прилипла кровь, и я боюсь их. Да и поведение самого Кардільяка, признаюсь вам, не очень мне нравится, в нем есть что-то зловещее и жуткое. Я не могу избавиться от гнетущего чувства, что за всем этим скрывается какая-то неприятная, ужасная тайна. Возвращаюсь мысленно к той события, помню все подробности, но хоть ты убей, не могу понять, в чем заключается эта тайна, и вообще не представляю себе, чтобы честный мастер Рене, образец доброй, набожной человека, мог быть причастен к чему-то плохого и преступного. Но знаю наверняка, что я никогда не смогу перебороть себя и надеть эти украшения.

Ментенон заметила, что делать из мухи вола тоже не стоит, и когда Скюдері попросила ее искренне сказать, как бы она сама повела себя в таком положении, маркиза уверенно, твердо ответила: [26]

- Я бы скорее выбросила эти браслеты и бусы в Сену, чем надела бы на себя.

Про случай с мастером Рене Скюдері написала очень хорошего стиха, которого второго вечера и прочитала королю в покоях Ментенон. Видимо, она в нем не пожалела мастера Рене, а также, поборов страх, навеянный зловещим предчувствием, яркими красками обрисовала смешной образ сим-десятитрирічної золотаревої невесты из древнего аристократического рода. По крайней мере король хохотал от всего сердца и уверял, что Скюдері превзошла самого Буало-Депрео, и за это ее стихотворение начали считать самым остроумным произведением из всех, когда-либо написанных.

Прошло несколько месяцев. Однажды Скюдері выпало проезжать по Новому мосту в застекленной карете герцогини Монтан-сье. Застекленная карета была тогда еще большой диковинкой, поэтому, когда кто-то появлялся в ней на улице, там собирались толпы людей. Так и теперь интересен простой народ окружил на Новом мосту карету Монтансье, и лошади почти не могли ступить. Неожиданно Скюдері услышала ругань, проклятия и заметила какого-то мужчину, который, орудуя кулаками, проталкивался сквозь самый густой толпа. Когда он протолкнулся ближе, Скюдері увидела, что это был смертельно бледный, печальный на вид юноша, который пристально смотрел на нее. Он ловко прокладывал себе дорогу локтями и кулаками, не сводя с нее взгляда, пока не оказался возле кареты, тогда торопливо открыл дверцу, бросил на колени Скюдері записку и, раздавая во все стороны пинки и сам получая их не меньше, исчез в толпе. Когда юноша появился в дверце кареты, Мартіньер, что ехала вместе со Скюдері, вскрикнула от ужаса, упала на подушки и лишилась чувств. Зря Скюдері дергала за веревку, зря кричала вознице, чтобы он остановился,- то, будто его подгоняла нечистая сила, стебал кнутом лошадей, и они, брызгая пеной, хвицаючись и становясь на дыбы, наконец вихопилися из толпы и чвалом протупотіли по мосту. Скюдері вылила на зомлілу горничную целую бутылочку нюхальної соли. Вот Мартіньєр открыла глаза и, дрожа всем телом, бледная от испуга и волнения, судорожно вцепилась в руку своей хозяйки и с трудом простонала:

- Матерь божья, что тот страшный человек хотел? Ох! Это же он принес вам ящик той жуткой ночи!

Панна Скюдері начала успокаивать беднягу, сказала, что ничего плохого не случилось и надо просто глянуть, что написано в записке. Она развернула бумажку и прочитала:

«Злая судьба, которую Вы могли отвлечь, толкает меня в пропасть! Умоляю вас, как сын мать, которую не может забыть и до [28] которой полон пылкой детской преданности, верните ожерелье и браслеты, полученные через меня, мастеру Рене Кардільяку под любым предлогом. Попросите его что-то переделать или улучшить. От этого зависит Ваша безопасность и Ваша жизнь. Когда Вы не вернете их до послезавтра, я проберуся до Вашего дома и при Вас наложу на себя руки!»

- Теперь я уверена,- сказала Скюдері, прочитав записку,- что когда даже тот загадочный юноша действительно принадлежит к ватаги мерзких воров и убийц, то мне он не желает никакого зла. Если бы ему в ту ночь повезло было поговорить со мной, как знать, не стали бы мне понятны странные события, которые я тщетно пытаюсь себе как-то объяснить, и таинственный связь между ними. Но хоть бы там что, а то, что меня просят сделать в записке, я сделаю, хотя бы ради того, чтобы избавиться от этих злосчастных украшений, которые уже начинают казаться мне адским талисманом самого дьявола. А Кардильяк, по своей давней привычке, не скоро выпустит их из рук.

Скюдері положила себе второго же дня отвезти браслеты и бусы к ювелира. Но в то утро все выдающиеся таланты Парижа будто сговорились напосісти на нее кто стихом, кто с пьесой, а кто с рассказом. Не успел Лашапель дочитать сцену со своей трагедии и с хитрой миной заявить, что теперь он надеется преодолеть Расина, как появился сам Расин и патетичным монологом какого короля стер его в прах, а тогда Буало осветил темный трагический небосвод фейерверком своих острот, чтобы только не слышать непрестанного болтовня о Луврскую колоннаду доктора архитектуры Перро, которое ему надоело.

Было уже далеко за полдень, панна Скюдері должна была ехать к герцогине Монтансьє, поэтому она отложила посещение мастера Рене Кардільяка на второй день.

Скюдері угнетал какое-то странное беспокойство. Перед глазами у нее все время стоял незнакомый юноша, и в глубине ее души мріла невнятное упоминание, что она уже где-то видела то лицо и те черты. Не успела она задремать, как ее будил тревожный сон, ей казалось, что она повела себя легкомысленно, даже преступно, не подав руки несчастному, который падал в пропасть и взывал к ней, казалось даже, что она могла предотвратить какой-то роковой события, какому страшному преступлению, а не предотвратила. Поэтому только-только наступило утро, она позвала Мартіньєр, чтобы та надела ее, и, взяв ящик, поехала к ювелира. [29]

На улицу Никез, где жил Кардильяк, вплавь плыли люди, толпились перед его дверью, кричали, шумели, возмущались, хотели ворваться внутрь, и их с трудом сдерживала стража, окружившая дом. В том бешеном шуме отличались сердитые голоса:

- Смерть проклятому убийце! Разорвать его на куски!

Наконец прибыл Дегрен с большим отрядом, проложивший ему путь к дому сквозь найгустішу юрму. Открылась дверь, и из них, под ужасающие проклятия разъяренной толпы, вытащили закованного в кандалы мужчину. В тот момент, когда похолола из страха и дурного предчувствия Скюдері увидела эту сцену, до ее слуха донесся отчаянный вопль.

- Быстрее, быстрее езжай! - в исступлении крикнула она вознице, который, ловко повернув лошадей, заставил толпу расступиться и остановил карету перед самыми дверями Кардільякового дома.

Теперь Скюдері увидела Дегрен, а в ногах у него - красивую, как божий день, худо-бедно одетую девушку с распущенными волосами, на лице у которой проступал безумный страх и безграничное отчаяние. Девушка обнимала колени Дегрен и повторяла жалобным, полным смертельной тоски голосом, что аж сердце краяв:

- Но он невиновен!.. Невинный!

Зря помощники Дегрен пытались оторвать от него несчастную и подвести ее с земли. Наконец какой-то дюжий увалень схватил девушку своими ручиськами, силой оттащил от Дегрен, но споткнулся и уронил ее. Она скатилась по каменным ступеням на улицу и осталась там лежать, как неживая. Скюдері больше не смогла выдержать.

- Ради бога, что случилось? Что здесь делается? - воскликнула она, распахнула дверцу и вышла из кареты.

Люди почтительно расступились перед старой дамой, а она, увидев, как две сердобольные женщины подняли девушку, посадили на ступеньки и начали растирать ей водкой виски, подошла к Дегрен и вновь остро спросила его, что случилось.

- Случилось страшное,- ответил Дегрен.- Сегодня утром Рене Кардільяка нашли мертвого. Он убит ударом кинжала. Убийца - Кардільяків челядник Оливье Брюсон. Его только забрали в тюрьму.

- А что это за девушка? - спросила Скюдері.

- Это Мадлон, Кардільякова дочь,- пояснил Дегрен.- Тот мерзавец был ее возлюбленным. Теперь она рыдает и водно кричит, что он не виноват, ни в чем не виноват. В конце концов, она тоже знает о преступлении, и мне придется забрать ее в Консьєржері. [ЗО]

С этими словами Дегрен взглянул на девушку так яростно и злорадно, что Скюдері задрожала. Девушка, невинная, как ангел, уже понемногу дышала, но не имела силы ни озватись, ни шевельнуться. Она лежала на улице с закрытыми глазами, и люди не знали, ее заносить в дом, еще немного оттирать. Глубоко растроганная, со слезами на глазах, Скюдері смотрела на нее. Дегрен и его помощники вызывали в душе старой дамы страх. Тем временем на лестнице послышался глухой топот. То несли тело Кардільяка. Быстро решившись, Скюдері воскликнула:

- Я беру девушку к себе, а все остальное позаботьтесь вы, Дегрен!

Над толпой прокатился одобрительный ропот. Женщины подняли девушку, толпа направился к ним, сотни рук простягайся, чтобы помочь им, девушка будто проплыла в воздухе и оказалась в карете. Все благословили старую даму, которая выдрала невинную жертву из рук кровавого суда.

Усилиями Серона, самого известного парижского врача, Мадлон, что долго лежала без сознания, будто окоченела, наконец, повезло привести в чувство. Скюдері довершила то, что начал врач. Она ласковыми словами зажгла в ее душе лучик надежды, и вот из глаз у бедняжки потекли обильные слезы, и ей стало легче. Теперь она смогла рассказать, как все произошло, хотя время от времени тяжело всхлипывала от невыносимого горя, и слова ее тонули в слезах.

Около полуночи в дверь Мадлон легонько постучали. Она проснулась и услышала голос Оливье. Он умолял ее как можно быстрее встать, потому что отец умирает. Напуганная Мадлон вскочила с кровати и открыла дверь. Оливье был бледный, с перекривленого лица катился пот. Держа в руках свечу, он, спотыкаясь, двинулся к мастерской. Девушка отправилась за ним. Там лежал ее отец. Он смотрел перед собой застывшими глазами и хрипел, борясь со смертью. Мадлон зарыдала, бросилась к нему и только тогда заметила кровавое пятно с левой стороны на рубашке. Оливье мягко отклонил ее и принялся обмывать бальзамом и перевязывать рану на груди. Тем временем отец очнулся, перестал хрипеть, красноречиво взглянул на нее, тогда на Оливье, схватил ее руку, вложил в руку Оливье и сжал их, сколько было силы. Оба они упали на колени перед отцовской постелью. Он попытался подняться, но, громко зойкнувши, вновь опав на подушку, глубоко вздохнул и умер. Мадлон и Оливье горько заплакали и запричитали. Оливье рассказал Мадлон, как на мастера, что велел ему идти ночью вместе с ним до города, напал на его глазах убийца и как он, не зная, что рана смертельная, с трудом [31] донес тяжелое тело домой. Когда наступило утро, жители дома, которых потревожил ночной шум и плач, зашли в мастерскую и увидели, что они оба, прибитые горем, все еще стоят на коленях перед отцовским трупом. Поднялся переполох, появилась стража и, думая, что это Оливье убил мастера, забрала его к тюрьме.

Потом Мадлон найзворушливішими словами описала достоинства своего любимого, его скромность и преданность. Рассказала, как он почитал, как родного отца, мастера Рене, а тот отвечал ему такой же любовью, как мастер, несмотря на нищету Оливье, выбрал его себе в зятья, потому что тот был не только верным, благородным человеком, но и имел большой талант к труду. Все это Мадлон повествовала с искренним сердцем, а закончила тем, что если бы даже Оливье у нее на глазах угородив кинжал отцу в грудь, она бы скорее восприняла это как происки сатаны, чем поверила бы, что Оливье способен на такое злодеяние.

Скюдері до глубины души тронуло безграничное горе Мадлон, и она уже готова была поверить, что бедный Оливье действительно не виноват, но решила еще поспрашивать людей. Они подтвердили все, что девушка рассказала об отношениях мастера со своим челядником. Жители дома и соседи все как один хвалили Оливье, считали его образцом порядочности, скромности, преданности и трудолюбия. Никто не мог сказать о нем ничего плохого. Однако когда заходила речь за тот ужасный поступок, каждый здвигав плечами и говорил, что это что-то непостижимое.

Поставленный перед chambre ardente Оливье, как узнала Скюдері, твердо, непреклонно отрицал свою причастность к убийству и говорил, что в его присутствии на улице кто-то напал на мастера и ранил его, а он, Оливье, донес раненого еще живым домой, где тот вскоре умер. Следовательно, его слова совпадали с тем, что рассказала Мадлон.

Скюдері заставляла девушку вновь и вновь до мельчайших подробностей рассказывать о том страшном событии. Она допытывалась, случайно, не ссорились когда мастер с челядником, Оливье временем не вспыльчивый, потому что даже самые добрые люди с таким нравом иногда становятся как сумасшедшие и делают то, что сами не хотели бы. Но Мадлон так увлеченно рассказывала, как они втроем мирно и счастливо жили и как любили друг друга, что даже тень подозрения не могла упасть на Оливье, которого теперь обвиняли в убийстве. Хорошо все взвешивая, даже предполагая, что Оливье, несмотря на все обстоятельства, которые свидетельствовали в его пользу, таки убил Кардільяка, Скюдері не находила ни одной причины, которая могла бы его [32] толкнуть на страшное преступление, которое так или так разрушал его собственное счастье. Он бедный, но способный к работе, рассуждала Скюдері. Ему удалось расположить к себе славного мастера, он любит его дочь, мастер смотрит на это одобрительно, перед ним открывается возможность до скончания века прожить в счастье и достатке! Даже если предположить, что Оливье, бог знает чем раздражен, осатанівши из гнева, таки убил своего благодетеля, своего отца, то какой надо иметь сатанинский дар до притворства, чтобы после того преступления держаться так, как он! И Скюдері, твердо убеждена, что Оливье невинный, положила себе что-спасти его.

ей казалось, что, пожалуй, первое чем обращаться до самого короля, лучше будет поговорить с председателем палаты Ла-рени, обратить его внимание на все те обстоятельства, которые свидетельствуют в пользу Оливье, и, может, пробудить в нем приверженность обвиняемого, которая передалась потом судебные.

Ларені принял Скюдері очень уважительно, на что она и имела основания надеяться, поскольку пользовалась у короля большой лаской. Он невозмутимо выслушал все, что она рассказала о страшном преступлении, об отношениях Оливье с семьей ювелира и о его нраве. И только легкая, почти лукавая улыбка свидетельствовала, что он не вполне пропускал мимо ушей ее скроплені обильными слезами слова в оборону Оливье и напоминание об обязанности судьи не быть врагом подсудимого, но и принимать во внимание каждое обстоятельство, которое свидетельствует о его невиновности. Когда наконец панна Скюдері, совершенно измождена, утерла слезы и замолчала, Ларені сказал:

- Панно, я понимаю вас. Как человека признательность, вас тронули слезы молодой влюбленной девушки, вы поверили всему, что она вам рассказала, и не можете даже представить себе, чтобы эти люди способны были на такое страшное преступление, и другое дело - судья, который привык срывать машкару с наглой притворства. Конечно, мне не положено рассказывать о ходе уголовного процесса каждому, кто меня о нем спрашивает. Я выполняю свой долг, и мне безразлично, что обо мне кто думает. Преступники должны трепетать перед chambre ardente, которая не знает иного наказания, кроме огня и крови. Но я бы не хотел, чтобы вы, уважаемая панно, считали меня за изверга, страшного в своей жестокости, и потому позволю себе в нескольких словах рассказать вам о преступлении того молодого злодея, который, слава богу, не минует кары. Ваш острый ум сам тогда осудит ту сердобольность, которая делает вам честь, но мне совсем не подошло. Итак, утром Рене Кардільяка находят мертвого, кто убил его ударом кинжала. У него нет никого, кроме его челядника Оливье Брюсона и дочери. В комнате [33] Оливье среди его вещей находят кинжал со следами свежей крови, который вполне соответствует размеру раны. «Кардільяка ранены ночью у меня на глазах»,- говорит Оливье. «Его хотели ограбить?» - «Этого я не знаю!» - «Ты был с ним и не мог защитить его от убийцы? Задержать преступника? Позвать кого то на помощь?» - «Мастер шел за пятнадцать или двадцать шагов впереди меня, я держался поодаль».- «А почему же ты не шел сразу за ним?» - «Так хотел мастер».- «А зачем ему вообще было выходить в город так поздно?» - «Этого я не могу сказать!» - «Но ведь раньше он никогда не выходил из дома по десять вечера?» После этого Оливье смущается, начинает затинатись, вздыхает, заливается слезами, клянется всем святым для нас, что Кардильяк действительно той ночью выходил из дома и что его убили на улице. Но обратите внимание вот на что, госпожа. Наверное доказано, что той ночью Кардильяк не выходил из дома, следовательно, утверждение Оливье, будто он действительно вместе с мастером был на улице,- наглая ложь. В дверь вставлен тяжелый замок, который громко щелкает, как их открывают или закрывают, да и сами двери так ужасно скрипят, когда кто-то выходит, слышно даже на верхнем этаже, это тоже проверено. Внизу, у самых дверей, живет старый мастер Клод Патрю со своей служницею. ей уже чуть ли не восемьдесят лет, но она еще бодрая и подвижная. Оба они слышали, как Кардильяк того вечера по своей привычке ровно в девять спустился по лестнице вниз, хлопнул дверью, запер их и взял на засов, поднялся обратно, громко прочитал вечернюю молитву и, видно, пошел к своей спальне, потому что дверь от нее распахнулась и вновь захлопнулась. Мастера Клода мучает бессонница, как то бывает у старых людей. Той ночью он также не мог склепать глаз. Поэтому служанка прошла через сени в кухню, зажгла там свечу, потом села к столу в комнате мастера Клода и начала ему читать старую хронику. Сам он, думая о своем, то садился в кресло, то вставал и неслышно, медленно ходил из угла в угол, чтобы от усталости захотелось спать. К полуночи в доме было тихо и спокойно. Затем они услышали над собой тяжелую поступь, что-то глухо стукнуло, будто рухнуло наземь, и сразу же кто-то глухо застонал. Оба они почувствовали какой-то странный страх и тревогу. В них словно дошло эхо от ужасного преступления, только что совершенного наверху. А утром, при свете, стало видно, что произошло ночью.

Книга: Эрнст Теодор Амадей Гофман Панна Скюдері (Рассказ из времен Людовика XIV) Перевод Евгения Поповича

СОДЕРЖАНИЕ

1. Эрнст Теодор Амадей Гофман Панна Скюдері (Рассказ из времен Людовика XIV) Перевод Евгения Поповича
2. - Но скажите мне ради всех святых,- сказала Скюдері,- неужели вы...
3. Охваченный яростью, я вскакиваю с постели, накидываю плащ, спускаюсь...
4. Наконец Скюдері нашла слова, которые вылились в пылкую благодарность. Король...

На предыдущую