lybs.ru
Один в богатстве бедный, а другой в бедности богат. / Григорий Сковорода


Книга: Леонид Андреев Ангелочек (Рассказ) Перевод Ивана Андрусяка


Леонид Андреев Ангелочек (Рассказ) Перевод Ивана Андрусяка

© Леонид Андреев. Ангелочек, 1899.

© Иван Андрусяк (перевод с русского), 2007.

Источник: Машинопись текста любезно предоставлено автором перевода.

HTML-форматирования: Виталий Стопчанський, 2007.

I

Временами Сашке хотелось перестать делать то, что зовется жизнью: не умываться по утрам холодной водой, в которой плавают тоненькие пластинки льда, не ходить в гимназию, не слушать там, как все его ругают, и не испытывать боли в пояснице и во всем теле, когда мама представляет его на целый вечер на колени. Но ему было тринадцать лет и он не знал всех способов, какими люди перестают жить, когда захотят, поэтому и дальше ходил в гимназию и стоял на коленях, и ему казалось, что жизнь никогда не закончится. Пройдет год, и еще год, и еще год, а он будет ходить в гимназию и стоять дома на коленях. А поскольку Саша имел непокорную и смелую душу, он не мог спокойно воспринимать зло и мстил жизни. За это он бил приятелей, грубил начальству, рвал учебники и целый день лгал то учителям, то матери, не лгал одному только папе. Когда в драке ему разбивали нос, он специально роздряпував его еще больше и орал без слез, но так громко, что все чувствовали себя неприятно, морщились и закрывали уши. Накричавшись сколько нужно, он сразу умолкал, показывал язык и рисовал в черновой тетрадке карикатуру на себя, ревет, на смотрителя, закрыл глаза, и на победителя, который дрожал от страха. Вся тетрадь была заполнена карикатурами, и чаще всего повторялась такая: толстая и низенькая женщина била скалкой тонкого, как спичка, мальчика. Внизу крупными и неровными буквами чернел подпись: «Проси прощения, щенок», - и ответ: «Не попрошу, хоть тресни». Перед Рождеством Сашку выгнали из гимназии, и когда мать принялась его бить, он укусил ее за палец. Это дало ему свободу, и он бросил умываться по утрам, бегал целый день с ребятами, и бил их, и боялся только голода, потому что мать совсем перестала кормить его, и только отец прятал для него хлеб и картошку. При этих условиях Саша признавал существование возможным.

В пятницу, накануне Рождества, Сашка играл с ребятами, пока они не разошлись домой и не проскрипіла ржавым, морозным скрипом калитка за последним из них. Уже темнело, и с поля, к которому выходил одним концом глухой переулок, надвигалась серая снежная мгла; в низенькой черной здания, что стояла поперек улицы, на выезде, загорелся красноватый незмигний огонек. Мороз подужчав, и когда Сашка проходил в светлом круге, который образовался от зажженного фонаря, он видел, как медленно развевались в воздухе маленькие сухие снежинки. Приходилось идти домой.

- Где валандаєшся, щенок? - крикнула на него мать, замахнулась кулаком, но не ударила. Рукава у нее были засученные, обнажая белые, толстые руки, и на безбровому, плоском лице выступали капли пота. Когда Саша проходил мимо нее, он почувствовал знакомый запах водки. Мать почесала в голове толстым указівним пальцем с коротким и грязным ногтем, и поскольку ссориться было некогда, она только сплюнула и выкрикнула:

- Статистики, одно слово!

Саша презрительно шмыгнул носом и прошел за перегородку, где слышалось тяжелое дыхание отца, Ивана Саввича. Ему всегда было холодно, и он старался согреться, сидя на раскаленной лежанке и подкладывая под себя руки ладонями книзу.

- Саше! А тебя Свічникови на елку звали. Горничная приходила, - прошептал он.

- Врешь? - спросил с недоверием Саша.

- Ей-богу. Эта ведьма нарочно ничего не говорит, а уже и куртку приготовила.

- Врешь? - все больше удивлялся Саша.

Богачи Свічникови, которые рекомендовали его в гимназию, не велели после его выключения и показывать носа до них. Папа еще раз побожился, и Саша задумался.

- Ну-ка подвинься, расселся! - сказал он папе, запрыгивая на коротенькую лежанку, и добавил: - А до этих чертей я не пойду. Зажирно им будет, если еще я к ним пойду. «Испорченный мальчик», - протянул Саша в нос. - Сами они испорченные, антипки товстопикі.

- Ох, Саша, Саша! - поежился от холода папа. - Не сносить тебе головы.

- А ты разве сносил? - грубо возразил Саша. - Молчал бы уже: бабы боится. Эх, размазня!

Папа сидел молча и поежился. Слабый свет проникал сквозь широкую скважину вверху, где перегородка на четверть не доходила до потолка, и светлым пятном ложился на его высокий лоб, под которым чернели глубокие глазные впадины. Когда Иван Савич тяжело пил водку, и тогда жена боялась и ненавидела его. Но когда он начал харкать кровью и не мог больше пить, стала пить она, постепенно привыкая. И тогда отомстила за все, что ей пришлось выстрадать от высокого вузькогрудого мужа, который говорил непонятные слова, которого выгонялся за строптивость и пьянство со службы и который приводил к себе таких же длинноволосых напыщенных дебоширов, как и он сам. В противоположность мужу, она огряднішала по мере того, как пила, и кулаки ее все важчали. Теперь уже она говорила, что хотела, теперь она водила к себе мужчин и женщин, которых ей захотелось, и громко пела с ними веселые песни. А он лежал за перегородкой, молчаливый, сощуренный от постоянного озноба, и думал о несправедливости и ужасе человеческой жизни. И всем, с кем только приходилось разговаривать жене Ивана Саввича, она жаловалась, что нет у нее на свете больших врагов, чем муж и сын: оба тщеславны и статистики.

За час мать говорила Саше:

- А я тебе говорю, что ты пойдешь! - и за каждым словом Феоктиста Петровна ударяла кулаком по столу, на котором вымытые стаканы прыгали и звенели друг о друга.

- А я тебе говорю, что не пойду, - хладнокровно отвечал Саша, и уголки его губ дергались от желания оскалить зубы. В гимназии за эту привычку его звали волчонком.

- Я поражал тебя, ой, как побью! - кричала мать.

- Что же, побей!

Феоктиста Петровна знала, что бить сына, который взялся кусаться, она уже не может, а если выгнать на улицу, он там валандатиметься и скорее замерзнет, чем пойдет к Свічникових; поэтому она обратилась к авторитету мужа.

- А еще папа называется: не может мать от обид уберечь.

- Действительно, Саша, иди, чего ты викаблучуєшся? - отозвался тот с лежанки. - Они, возможно, снова тебя устроят. Они люди добрые.

Саша обидно усмехнулся. Папа давно, еще к Сашиному рождения, был учителем в Свічникових и с тех пор думал, что они лучшие люди. Тогда он еще служил в земской статистике и ничего не пил. Разошелся он с ними после того, как женился на дочери квартирной хозяйки, которая забеременела от него, принялся пить и опустился настолько, что его, пьяного, подбирали на улице и отвозили в участок. Но Свічникови и дальше помогать ему деньгами, и Феоктиста Петровна, хотя ненавидела их, как книги и все, связанное с прошлым ее мужа, и все же дорожила знакомством и хвалилась им.

- Может, и мне что-нибудь с елки принесешь, - сказал далее папа.

Он хитрил, - Саша понимал это и презирал отца за слабость и ложь, но ему захотелось что-нибудь принести больному и жалкому мужчине. Он давно уже не имеет хорошего табака.

- И уже хорошо! - буркнул он. - Давай-ка, куртку. Пуговицы пришила? Потому что я же тебя знаю!

II

Детей еще не пускали в залу, где находилась елка, и они сидели в детской и болтали. Сашка с презрительным высокомерием прислушался к их наивных разговоров и обмацував в кармане брюк сигареты, что уже переламалися, - их удалось ему стащить из кабинета хозяина. Тут подошел к нему наименьший Свічников, Коля, и остановился неподвижно, с подивованим видом, сложив ноги носками внутрь и положив палец на уголок пухлых губ. Месяцев шесть назад он бросил, по настоянию родственников, скверную привычку класть палец в рот, но совершенно отказаться от этого жеста еще не мог. У него были белые волосы, подрезан на лбу, которое завитками спадали на плечи, и голубые удивленные глаза, и всем своим видом он принадлежал именно к тех мальчишек, которых особенно преследовал Саша.

- Ты неблагодарный хвопчик? - спросил он Сашу. - Мне мисс говорила. А я холосий.

- Да уж настолько лучший! - ответил тот, осматривая коротенькие бархатные штанишки и большой накладной воротничок.

- Хочешь лусницю? На! - и мальчик протянул ружье с привязанным к ней пробкой.

Маленький волк взвел пружину и, прицелившись в нос Кругу, который ничего не подозревал, дернул за собачку. Пробка ударил в нос и отскочил, болтаясь на нитке. Голубые глаза Коли раскрылись еще шире, и в них появились слезы. Передвинув палец от губ до покрасневшего носика, Коля часто захлопал длинными ресницами и прошептал:
- Злой... Злой хвопчик.

В детскую вошла молодая красивая женщина с гладко зачесанными волосами, которое скрывало часть ушей. Это была сестра хозяйки, - именно с ней занимался когда Сашек папа.

- Вот этот, - сказала она, показывая на Сашу лысому господину, что сопровождал ее. - Поклонись же, Саша, нехорошо быть таким невежливым.

Но Саша не поклонился ни ей, ни лысому господину. Красивая дама и не подозревала, что он многое знает. Знает, что его жалкий папа любил ее, а она вышла за другого, и хотя это и случилось после того, как он женился сам, Саша не мог простить измены.

- Дурная кровь, - вздохнула София Дмитриевна. - Не могли бы вы, Платоне Михайлович, устроить его? Муж говорит, что ремесленное ему больше подходит, чем гимназия. Саша, хочешь в ремесленное?

- Не хочу, - коротко ответил Саша, который слышал слово «мужчина».

- Что же, братец, в пастухи хочешь? - спросил господин.

- Нет, не в пастухи, - обиделся Саша.

- Так куда же?

Саша не знал, куда он хочет.

- Мне все равно, - ответил он, подумав, - хотя и в пастухи.

Лысый господин с удивлением рассматривал странного мальчика. Когда из латаных сапог он перевел взгляд на лицо Саши, тот высунул язык и снова спрятал его так быстро, что Софья Дмитриевна ничего не заметила и не поняла, почему пожилой господин взбеленился.

- Я хочу и в ремесленное, - скромно сказал Саша.

Красивая дама обрадовалась и подумала, вздохнув, о той силе, которую имеет над людьми давняя любовь.

- Но вряд ли вакансия найдется, - сухо заметил пожилой господин, избегая смотреть на Сашку и приглаживая волоски, поднялись на затылке. - В конце концов, мы еще посмотрим.
Дети волновались и шумели, нетерпеливо ожидая елки. Опыт с ружьем, выполненный мальчиком, который вызвал к себе уважение ростом и репутацией испорченного, нашел себе подражателей, и несколько кругленьких носиков уже покраснело. Девочки смеялись, прижимая обе руки к груди и наклоняясь, когда их рыцари, с презрением к страху и боли, но морщась от ожидания, получали удары пробкой. Но открылась дверь, и чей-то голос сказал:

- Дети, идемте! Тише, тише!

Заранее вытаращив глазенки и затаив дыхание, дети чинно, парами, входили в ярко освещенную залу и тихо обходили сияющую елку. Яркий свет, без теней, легла на их лица с округлившимися глазами и губками. Какую-то волну царила тишина глубокого очарования, которая сразу же изменилась хором восторженных возгласов. Одна из девочек не здовліла овладеть увлечением, которое охватило ее, и упорно и молча прыгала на одном месте; маленькая косичкой с вплетенной голубой лентой ляскала по ее плечам. Сашка был угрюм и печален, - что-то нехорошее творилось в его маленьком, покрытом язвами сердце. Елка ослепляла его своей красотой и шумным, наглым блеском бесчисленных свечей, но она была чуждой ему, враждебной, как и чистенькие, красивые дети, столпились вокруг нее; и ему хотелось толкнуть ее так, чтобы она повалилась на эти светлые головки. Казалось, чьи-то железные руки взяли его сердце и выжимают из него последнюю каплю крови. Спрятавшись за рояль, Сашка сел там в углу, бессознательно доламывал в кармане последние сигареты и думал, что у него есть папа, мама, свой дом, а выходит так, будто он ничего этого нет и ему некуда идти. Он попытался представить себе складной ножик, которого недавно выменял и очень любил, но ножик стал очень злецьким, с тоненьким сточенным лезвием и лишь с половиной желтой ручки. Завтра он сломает ножика, и тогда у него уже ничего не останется.

Но вдруг узенькие Сашкины глаза сверкнули изумлением, и на лице мгновенно появилось обычное выражение дерзости и самоуверенности. На обращенном к нему стороны елки, освещенном слабее, чем другие, потому что это был, собственно, ее тыл, он увидел то, чего не хватало в картине его жизни и без чего кругом было так пусто, словно люди, что окружали его, неживые. Это был восковой ангелочек, небрежно повешенный в гуще темных ветвей, словно реял в воздухе. Его прозрачные мотыльковые крылышки трепетали от света, и казалось, что он жив и готов взлететь. Розовые ручки с искусно вылепленными пальцами вздымались вверх, и за ними тянулась головка с такими же волосами, как у Коли. Но было в ней другое, чего не имело лицо Кругу и все другие лица и вещи. Личико ангелочка не блистало радостью, не туманилося печалью, но на нем лежала печать иного чувства, не передаваемого словами, не обозначен мыслью и доступного для понимания лишь такому же чувству. Сашка не сознавал, какая тайная сила влекла его к ангелочка, но чувствовал, что он всегда знал его и всегда любил, любил больше, чем перочинный ножик, сильнее, чем папу, и сильнее, чем все остальное. Полон недоумения, тревоги, непонятного восторга, Сашка сложил руки у груди и прошептал:

- Милый... милый ангелочек!

И чем внимательнее он смотрел, то более значительным, более важным становился образ ангелочка. Он был бесконечно далек и непохож на все, что его здесь окружало. Другие игрушки как будто гордились тем, что они висят, нарядные, красивые, на этой сияющей елке, а он был грустен и боялся яркого назойливого света, и нарочно скрылся в темной зелени, чтобы никто не видел его. Безумной жестокостью было бы прикоснуться к его нежных крылышек.

- Милый... милый! - шептал Саша.

Председатель Сашкина горела. Он заложил руки за спину и с полной готовностью к смертельному бою за ангелочка прохаживался осторожными вкрадчивыми шагами; он не смотрел на ангелочка, чтобы не обратить на него внимание других, но чувствовал, что тот еще здесь, не улетел. В дверях появилась хозяйка - важная высокая дама со светлым ореолом седых, высоко зачесаного волос. Дети окружили ее с восторгом, а маленькая девочка, прыгала, устало повисла у нее на руке и тяжело кліпала сонными глазками. Подошел и Саша. Горло ему перехватывало.

- Тетя, тетя, - сказал он, стараясь говорить ласково, но получалось еще грубее, чем всегда. - Те... Тетя.

Она не слышала, и Саша нетерпеливо дернул ее за платье.

- Чего тебе? Зачем ты дергаешь меня за платье? - удивилась седая дама. - Это невежливо.

- Те... тетя. Дай мне одну штуку с елки, - ангелочка.

- Нельзя, - безразлично ответила хозяйка. - Елку на Новый год будем разбирать. И ты уже не маленький и можешь звать меня по имени, Марией Дмитриевной.

Саша чувствовал, что он падает в пропасть, и ухватился за последнее средство.

- Я розкаююся. Я буду учиться, - отрывисто говорил он.

Но эта формула, имевшая благотворное влияние на учителей, на седую даму не произвела впечатления.

- И хорошо сделаешь, мой друг, - ответила она так же безразлично.

Саша грубо сказал:

- Дай ангелочка.

- Да нельзя же! - сказала хозяйка. - Как ты этого не понимаешь?

Но Саша не понимал, и когда госпожа обернулась к выходу, Сашка последовал за ней, бессмысленно глядя на ее черное шелестящее платье. В его лихорадочном мозгу промелькнуло воспоминание, как один гимназист его класса просил учителя поставить тройку, а когда получил отказ, стал перед учителем на колени, сложил руки ладонь к ладони, как на молитве, и заплакал. Тогда учитель рассердился, но тройку все-таки поставил. В свое время Сашка увековечил эпизод в карикатуре, но теперь другого способа не оставалось. Саша дернул тетку за платье, и когда она обернулась, упал со стуком на колени и сложил руки. Но заплакать не мог.

- Да ты с ума сошел! - воскликнула седая дама и обернулась: к счастью, в кабинете никого не было. - Что с тобой?

Стоя на коленях, со сложенными руками, Сашка с ненавистью взглянул на нее и грубо потребовал:

- Дай ангелочка!

Сашкины глаза, впились в седую госпожа и ловили на ее губах первое слово, которое те произнесут, были очень нехорошие, и хозяйка поспешно ответила:

- Да дам, дам. Ах, какой ты глупый! Конечно, я дам тебе то, чего ты просишь, но почему ты не хочешь подождать до Нового года? Да вставай же! И никогда, - поучительно добавила седая дама, - не становись на колени: это унижает человека. На колени можно становиться только перед Богом.

«Болтай себе», - думал Саша, стремясь опередить тетку и наступая ей на платье.

Когда она сняла игрушку, Саша впился в нее глазами, болезненно зморщив нос и протянул ладони. Ему казалось, что высокая госпожа сломает ангелочка.

- Красивая вещь, - сказала дама, которой стало жаль изящной и, видимо, дорогой игрушки. - Кто это повесил ее сюда? Послушай, зачем эта игрушка тебе? Ведь ты такой большой, что ты будешь с ней делать?.. Вон там книги есть, с рисунками. А это я обещала Коле отдать, он так просил, - солгала она.

Саше мучения становились невыносимыми. Он судорожно стиснул зубы и, показалось, даже скрипнул ими. Седая дама больше всего боялась сцен и поэтому медленно протянула Саше ангелочка.

- Да возьми уже, возьми, - недовольно сказала она. - Какой настойчивый!

Обе руки, которыми Саша взял ангелочка, казались цепкими и напряженными, как две стальные пружины, но такими мягкими и осторожными, что ангелочек мог представить, как будто летит в воздухе.

- О-ох! - вырвалось длинное истошный вздох из Сашиной груди, и на глазах его блеснули две маленькие слезинки и остановились там, непривычные к свету. Медленно приближая ангелочка к своей груди, он не сводил сияющих глаз с хозяйки и улыбался тихой и покірливою улыбкой, замирая в чувстве неземной радости. Казалось, что когда нежные крылышки ангелочка прикоснутся к впалой груди Саши, случится что-то такое радостное, такое светлое, которого никогда еще не происходило на печальной, грешной и страждущему земли.

- О-ох! - раздался тот же завмираючий стон, когда крылышки ангелочка коснулись Сашка. И перед сиянием его лица словно потускнела эта нелепо украшена, нагло яркая елка, и радостно улыбнулась седая, важная дама, и задрожало сухое лицо лысого господина, и замерли в живом молчании дети, которых коснулось веяние человеческого счастья. И этого короткого мгновения все заметили загадочное сходство нескладного гимназиста, что вырос из своей одежды, с одухотворенным рукой неведомого художника личиком ангелочка.

Но в следующее мгновение картина резко изменилась. Съежившись, как пантера, готовящаяся к прыжку, Саша мрачным взглядом обводил окружающих, ища того, кто осмелится отнять у него ангелочка.

- Я домой пойду, - глухо сказал Саша, намечая путь в толпе. - К папе.

III

Мать спала, обессилев после целого дня работы и выпитой водки. В маленькой комнатке, за перегородкой, горела на столе кухонная лампа, и ее слабый желтоватый свет с трудом проникал сквозь закопченное стекло, бросая странные тени на лицо Саши и его папы.

- Хороший? - спрашивал шепотом Саша.

Он держал ангелочка на расстоянии и не позволял папе прикасаться.

- Да, в нем есть нечто особенное, - шептал папа, задумчиво всматриваясь в игрушку.

На его лице отразилась та же сосредоточено внимание и радость, как и на лице Саши.

- Ты посмотри, - продолжал папа, - он сейчас полетит.

- Видел уже, - с ликованием ответил Саша. - Думаешь, я слепой? А ты на крылышки глянь. Цыц, не трогай!

Папа отдернул руку и темными глазами изучал ангелочка, пока Саша назидательно шептал:

- Какая, братец, у тебя плохая привычка за все руками хвататься. Ведь сломать можешь!

На стене вырезались уродливые и неподвижные тени двух склоненных голов: одна большая и лохматая, другая маленькая и круглая. В большой голове продолжалась странная, мучительная, но вместе с тем и радостная работа. Глаза незмигно смотрели на ангелочка, и под этим пристальным взглядом он становился больше и светлее, и крылышки его начинали трепетать бесшумным трепетом, а все вокруг - закопченные бревна стены, грязный стол, Саша, - все это сливалось в одну ровную серую массу, без теней, без света. И казалось погибшей человеку, что он услышал голос сожаления из того странного мира, где он жил когда-то и откуда его навеки прогнано. Там не знают о грязи и унылую ругань, о тоскливую, слепо-жестокую борьбу еґоїзмів; там не знают о муках человека, которую подбирают со смехом на улице, которую бьют згрубілі руки сторожей. Там чисто, радостно и светло, и все это чистое нашло приют в душе ее - той, которую он любил сильнее, чем жизнь и потерял, сохранив ненужное жизни. К запаху воска от игрушки, примешивался неуловимый аромат, и казалось погибшей человеку, как прикасались ангелочка ее дорогие пальцы, каждый из которых он хотел бы целовать до тех пор, пока смерть не стулить его уста навсегда. Поэтому и была такой красивой эта игрушка, поэтому и было в ней что-то особенное, что манит к себе, чего не передашь словами. Ангелочек спустился с неба, на котором была его душа, и внес луч света в холодную, пропитанную чадом комнату и в черную душу человека, у которого отняли все: и любовь, и счастье, и жизнь.

И рядом с глазами отжившей человека сверкали глаза начинающего жизнь и ласкали ангелочка. И для них исчезло настоящее и будущее: и вечно печальный и жалкий отец, и грубая, невыносимая мать, и черный мрак обид, жестокостей, унижений и лютой тоски. Бесформенные туманные были мечты Саши, но тем глубже волновали они его сум'ятну душу. Все добро, сияющее над миром, все глубокое горе и надежду души, которая тоскует о Боге, вобрал в себя ангелочек, и поэтому он горел таким мягким божественным светом, потому трепещущих неслышным трепетом его прозрачные бабочке крылышки.

Папа и сын не видели друг друга; по-разному тосковали, плакали и радовались их больные сердца, но было что-то в их чувстве что-то такое, что зливало воедино сердца и уничтожало бездонную пропасть, которая отделяет человека от человека и делает его таким одиноким, несчастным и слабым. Папа бессознательным движением положил руку сыну на шею, а сына голова так же невольно прижалась к сухотних груди.

- Это она дала тебе? - прошептал папа, не сводя глаз с ангелочка.

В другой раз Саша ответил бы грубым отрицанием, но теперь в душе его сам собой прозвучал ответ, и уста спокойно произнесли откровенную ложь.

- А то кто же? Конечно, она.

Папа молчал; замолчал и Саша. Что-то захрипел в соседней комнате, затріщало, на мгновение стихло, и часы живо и торопливо отчеканил: час, вторая, третья.

- Саша, ты видишь когда-нибудь сны? - задумчиво спросил папа.

- Нет, - признался Саша. - Хотя раз видел: с крыши упал. За голубями лазили, я и сорвался.

- А я постоянно вижу. Странные бывают сны. Видишь все, что было, любишь и страдаешь, как наяву...

Он снова замолчал, и Саша почувствовал, как задрожала рука, что лежала на его шее. Все сильнее дрожала и сіпалася она, и чуткое безмолвие ночи вдруг шелохнулась схлипуючим, жалким звуком сдерживаемого плача. Саша строго захлопал бровями и осторожно, чтобы не потревожить тяжелую, дрожащую руку, смахнул с глаза слезинку. Так странно было видеть, как плачет большой и старый человек.

- Ох, Саша, Саша! - всхлипнул отец. - Зачем все это?

- Ну, что же ты? - строго прошептал Саша. - Совсем, ну совсем как маленький.

- Не буду... не буду, - с жалкой улыбкой извинился папа. - Чего уж... зачем?

Заворочалася на своей кровати Феоктиста Петровна. Она вздохнула и забормотала громко и странно-настойчиво: «Рядно держи... держи, держи, держи». Надо было ложиться спать, но перед тем устроить на ночь ангелочка. На земле оставлять нельзя; его подвесили на ниточке, прикрепленной к отдушине печи, и он отчетливо вырисовывался на белом фоне изразцов. Так его могли видеть оба - и Саша, и папа. Поспешно набросав в угол всякого тряпья, на котором он спал, отец так же быстро разделся и лег на спину, чтобы поскорее начать смотреть на ангелочка.

- Чего же ты не раздеваешься? - спросил отец, зябко кутаясь в порванную одеяло и поправляя наброшено на ноги пальто.

- Ничего. Скоро встану.

Сашка хотел добавить, что ему совсем не хочется спать, но не успел, потому что заснул с такой быстротой, словно провалился на дно глубокой и быстрой реки. Вскоре уснул и папа. Кроткий покой и безмятежность легли на усталое лицо человека, которая отжила свое, и смелое личико человека, который еще только начинает жить.

А ангелочек, повешенный у горячей печки, начал таять. Лампа, которую оставили гореть по настоянию Саши, наполняла комнату запахом керосина и сквозь закопченное стекло бросала грустный свет на картину медленного разрушения. Ангелочек как будто шевелился. По розовых ножках его скатывались густые капли и падали на лежанку. К запаху керосина присоединился тяжелый запах растопленного воска. Вот ангелочек встрепенулся, словно для полета, и упал с мягким стуком на горячую плиту. Любопытный прусак пробежал, обжигаясь, вокруг бесформенного слитка, поднялся на метеликове крыльцо и, дернув усиками, побежал дальше.
В завешено окно пробивался синеватый свет нового дня, и на улице уже стучал железным черпаком замерзший водовоз.

11-16 ноября 1899 г.

© , 2007.




Текст с

Книга: Леонид Андреев Ангелочек (Рассказ) Перевод Ивана Андрусяка

СОДЕРЖАНИЕ

1. Леонид Андреев Ангелочек (Рассказ) Перевод Ивана Андрусяка

На предыдущую