lybs.ru
Не опиняйся между двух врагов, когда они скрещивают шпаги. / Дмитрий Арсенич


Книга: Николай Гоголь ТАРАС БУЛЬБА


Николай Гоголь ТАРАС БУЛЬБА

(Редакция Ивана Малковича и Евгения Поповича на основе перевода Николая Садовского.
Редакцию перевода осуществлено за вторым, переработанным, авторским изданием в 1842 году
с учетом первого авторского издания 1835 года.)

I

- А поворотись-ка, сынку! Цур тебе, какой ты чудной! Что это за поповские подрясники на вас? И так бы все в академии и ходят?

Такими словами встретил старый Бульба двух сыновей своих, учившихся в киевской бурсе и вот приехали домой.

Сыновья его только повыходили из лошадей. То были две здоровенные парни, которые смотрели еще из-под лба, как все семинаристы, только покінчали науки. Здоровые, румяные их лица укрывал нежный пух, что не знал еще бритвы. Они очень завстидалися с такого отцовского поздравления и стояли неподвижно, потупив глаза в землю.

- Стойте, стойте! Дайте мне на вас хорошо разглядит, - продолжал он, вращая их. - Вот какие длинные свитки на вас! Ох же и свитки! Таких свиток еще и на свете не бывало. А ну, пусть кто-то побежит, а я посмотрю, не беркицьне он на землю, в полах запутавшись...

- Перестаньте смеяться, отец! - проговорил наконец старший из них.

- Ты смотри, какой пышный! А чего же бы то и не посміяться?

- А того! Потому что хоть вы и отец мне, а смеяться будете - ей-богу, одлупцюю!

- Ох же ты, сякой-такой сын! Как то - отца?! - сказал Тарас Бульба и пораженно отступил на несколько шагов назад.

- Да хоть бы и отца, не посмотрю. Образы не подарю никому.

- А как же ты будешь со мной драться? На кулаках что ли?

- И уже как придется.

- Ну, давай на кулаках! - проговорил решительно Бульба, засукуючи рукава. - Посмотрю я, что ты мастак в кулаке!

И отец с сыном, вместо приветствия после долгой разлуки, начали колотить друг друга и в бока, и в поясницу, и в грудь, то отступая и оглядываясь, то наседая вновь.

- Смотрите, люди добрые: совсем сдурел старый, совсем с ума сошел! - упрекала, стоя при пороге, бледная, худенькая и добра их мать, что даже не успела еще занять своих сыновей-соколов. - Дети домой приехали, больше как год их не видано, а он выдумал невесть что: на кулаках биться!

- И он хорошо дерется! - сказал Бульба, остановившись. - Ей-богу, хорошо! - добавил он, обсмикуючись: - Так, что лучше бы с ним и не заводиться. Добрый будет козак!.. Ну, а теперь здоров, сынок, почоломкаємося!.. - И отец с сыном начали целоваться.

- Хорошо, сынок! Так же и лупи каждого, как меня молотил: никому не дари!.. Однако, что не говори, а наряд на тебе таки забавное: и что это за веревка висит?.. А ты, бельбасе, чего стоишь, руки поспускавши? - обратился он к меньшему. - Почему же ты, вражий сын, не пробуешь своих кулаков на мне?

- Еще чего выдумаешь! - сказала мать, обнимая тем временем меньшего. - И упадет ему в голову, чтобы родной ребенок и отца била! И как ему теперь до того: ребенок здорожилася - сколько свита проехала, устала (ребенок имел двадцать с чем-то лет и ровно в сажень ростом). Ему бы отдохнуть и поесть чего, а он до драки насилует!

- Э-э, да ты, как я вижу, мамин любимчик! - сказал Бульба. - Не слушай, сынку, матери: она - баба, она ничего не понимает? Которые вам ласки? Ваши ласки - чистое поле да добрый конь - вот ваши ласки! А эту саблю видите? - Это ваша мать! А все остальное - мусор! - то, чем пичкают ваши головы: и академия, и все те книжки - граматки, філозофія - все то, говорю, невесть что - чхать на все! - Здесь Бульба приточив такое словечко, что даже не годится к печати. - А лучше всего, как я вас на той же неделе и отвезу на Запорожье - вот где наука, так наука! Там ваша школа; только там ума наберетесь.

- То только одну неделю быть им дома? - сказала жалобно, со слезами на глазах, старая, вкусненький иметь. - Не придется им бедным и погулять как следует, не придется в доме родной обізнатися, и мне не придется на них насмотреться!

- Хватит, старая, голосить! Не на то казак удался, чтобы с бабами воловодитись. Ты еще их к себе под юбку спрятала и сидела на них, как наседка на яйцах. Айда, лучше неси нам на стол все, что там у тебя есть. И не надо нам пышек, пряников, маковников и пирожных всяких; тащи нам сюда целого барана или козу давай, меды сорокалетних! И водки много, только не с выдумками горелки, не с изюмом или там еще с какими финтифлюшками, а чистой давай, той грешницы, чтобы играла и шумела, как бешеная!

Бульба повел сыновей своих в светлицу, откуда проворно выбежали две красивые работницу в красном ожерелье, убирали комнаты. Они, знать, весьма испугались приезда панычей, которые не любили никому попускать, или, может, просто хотели соблюсти своего девичьего обычая: увидев парня, испуганно крикнуть и броситься опрометью бежать, а тогда, весьма завстидавшись, долго еще закрываться рукавом.

Горницу было облечено по обычаю тех времен, о которых живы воспоминания остались только в песнях и народных думах, уже не поют больше в Украине слепые кобзари под тихий бренчанье бандуры среди слушателей, - по обычаю тех боевых, тяжелых времен, когда в Украине начали разгораться стычки и баталии за унию.

Все было чистое, вимащене цветной глиной. По стенах - сабли, нагайки, силки на птицу, невода и ружья, хитро оправленный рожок на порох, золотая уздечка на коня и путы с серебряными бляшками. Окна в светлице были маленькие, с круглыми темнавими стеклами, которые теперь можно встретить разве что в древних церквях и сквозь которые иначе и не смотрели, как только взломав надвижную стекло. Окна и двери были в красных обводах. На полках по углам стояли кувшины, бутыли, бутылки из зеленого и синего стекла, серебром битые кубки, золоченые рюмки всевозможной работы - венецької, турецкой, черкесской, что посетили Бульбиної горнице разными путями, через третьи и четвертые руки, как то обычно бывало в те рыцарские времена. Берестовые скамьи вдоль стен всей комнаты; величезий стол под образами в красном углу; широкая печь с запічками, карунками и прискалками из красочных изразцов - все это было хорошо знакомо нашим двум рыцарям, которые ежегодно приходили домой на каникулы, - собственно, приходили, потому что не было еще коней да и обычая такого не было, чтобы школьники могли ездить верхом. Были у них только длинные чубы, за которые имел право их чубиты всякий казак при оружии. Уже как кончали науку, послал Бульба им из табуна своего пару молодых румаків.

На приезд сыновей Бульба велел созвать всю военную старшину, кто только был поблизости; и когда пришли двое из них и еще и есаул Дмитро Товкач, старый его приятель, - он им сейчас же известил своих сыновей, говоря: "Вот смотрите, братцы, молодцы! На Сечь пошлю их вскоре". Гости поздравили Бульбу, и обоих его сыновей, добавив, что доброе дело они делают и что нет лучшей науки для молодого козака, как Запорожская Сечь.

- Нуте же, паны-братья, садись же всякий к столу, кому где удобно... Ну, сынки! прежде всего выпьем водки! - так начал Бульба. - Господи благослови! Будьте здоровы, сыны мои дорогие: и ты, Остап, и ты, Андрей! Дай же, Боже, чтобы вам на войне везло! Чтобы бусурменів били, и турков били, и татарву били; а когда и лях заденет нашу веру, чтобы и ляха били... Ну, подставляй свою чарку; что - лепська водка? А как по-латыни горелка? То То же и оно, сынок, глупые были латинці: они и не знали, что есть на свете водка. А как, бишь, назывался тот, что латинские вирши писал? Я на письме не очень разбираюсь, то и не знаю: Гораций, что ли?

"Эка, батюшка, - подумал про себя старший сын, Остап, - все старый, знает, а еще и прикидывается".

- Думаю, архимандрит водки и на понюх вам не давал, - шутил дальше Тарас. - А ну, признавайтесь, хорошо вам давали березовой каши и свежего вишнячку по спине и во всех соседних казацких окраинах? А то, может, как вы уже сделались весьма разумные, то и плетьми парили? Чай не только по субботам, а по средам и четвергам перепадало?

- Ничего, отец, вспоминать того, что прошло, - ровно отозвался Остап, - что было, то прошло!

- Пусть теперь кто попробовал! - проговорил Андрей. - Пусть теперь кто зацепит! Вот пусть только попадется какая татарва, - будет знать, что это за штука - сабля казацкая!

- Хорошо, сынок! Ей-богу, хорошо! И если на то пошло, то и я с вами еду! Ей же богу, еду. Какого черта я тут ждатиму? Чтобы перевестись на гречкосія, висиджуватись дома, пасти овец или свиней и с женщиной бабитись? И пусть оно все провалится: я козак, не хочу! Что с того, что нет войны? Я и так отправлюсь с вами на Запорожье - хоть погуляю. Ей-богу, еду! - И старый Бульба понемногу разгорался, разгорался, наконец и совсем рассердился, встал из-за стола и, взяв руки в бока, топнула ногой. - Завтра же и едем! Зачем гаятись! Какого врага мы можем здесь высидеть? Зачем нам эта хата? Зачем нам все это? На чертового отца нам эти горшки? - После этих слов он начал бить горшки и швырять бутылками.

Бедная старушка, привыкшая уже к таким поступкам своего мужа, печально смотрела на все это, сидя на скамье. Она не смела ни в чем противоречить; но, услышав такой страшный для нее рішенець, не смогла удержать слез; взглянула на детей своих, с которыми ей вновь уготована такая скорая разлука, - и никто не смог бы описать молчаливого силы того горя, что, казалось, дрожало в ее глазах и в судорожно зціплених устах.

Бульба был ужасно упрямый. То был один из тех характеров, которые могли появиться только тяжкого XV столетия в полукочевому углу Европы, когда господствовали праведные и неправедные представление о земле, что стали какими-то противоречивыми и неприкаяними, к каким принадлежала тогда Украина; когда весь древний юг, покинутый своими князьями, была опустошена и выжжено дотла ненастанними наскоками монгольских хищников; когда, потеряв все - дом и кровлю, сделался здесь отчаянным человек; когда на пожарищах, перед лицом хищных соседей и постоянной опасности, оседал он на месте и привыкал глядеть им прямо в глаза, забыв даже, есть ли на свете нечто такое, чего бы он испугался; когда боевым палом укрылся издавна ласковый славянский дух и завелось казачество - это широкий гуляцький замес украинской натуры, - и когда все перевозы, овраги и буераки, все удобные места засіялися казаками, что им и счету никто не знал, и смелые товарищи их могли ответить султану, желающему знать о их число: "А кто их знает! У нас их по всему степу: что байрак, то козак".

Постоянная необходимость защищать узграниччя от трех разнохарактерных наций оказывала какого-то свободного, широкого размаха их подвигам и воспитало упрямство духа. Это был действительно чрезвычайное проявление украинской силы: его викресало из народных груди огниво бед. Вместо прежних уделов, мелких городков, которые кишмя кишели псарями и ловцами, вместо ворохобливих и скудных князей, которые покупали и перепродавали свои города, возникли грозные села, курени и околицы, связанные общей опасностью и ненавистью к хищным нехристей. Всем известно уже из истории, как казацкая безнастанна борьба и неусыпное жизнь спасли Европу от бусурменських наскоков, которые ежеминутно угрожали ей полной развалиной. Короли польские, став вместо удельных князей обладателями этих просторных земель, хоть бы и далекими и слабосилими, поняли, чего стоит казачество и которую может дать пользу такая воинственная сторожевая сила. Они потакали ему и подобострастно искали с ним согласия. Под их, хоть и далекой, властью гетмана, среди казаков же избранные, соединяли околицы и курени в полки и надлежащие округа. Не было это лавне рекрутоване войско, - такого никто бы и не увидел; и на случай войны и движенья за восемь дней, не больше, все казачество было уже на конях и при оружии, имея один только червонец платы от короля, и за две недели набиралось такое войско, какого не набрать ни одной рекрутчині. Поход кончался - все воины расходились по лугах и полях, на днепровские перевозы - ловили рыбу, торговали, варили пиво и все были вольными казаками. Тогдашние чужаки справедливо удивлялись необыкновенным талантам казацким. Не было такого ремесла, что его не знал козак: накурити водки, снарядить телегу, натереть пороху, справить ковальскую, слюсарську работу, а в придачу - загулять, чтобы небу было жарко, пить и гулять так, как умеет только казак, - все это было ему по силам.

Кроме реестровых казаков, имевших себе повинность становиться в ряды во время войны, можно было каждой поры, в большой потребности, набрать уйму охочекомонних: достаточно было осавулам пройтись рынками и площадями всех сел и местечек и крикнуть во весь голос, ставши на телегу:

- Эй вы, пивники, пивовары! Нечего вам пиво варить и лежнями лежать в запічках и кормить своим салом мух! Айда рыцарской славы и чести добиваться! Эй, пахари, гречкосеи, чабаны, бабники! Нечего вам за плугом ходить и свои сапоги-сапожки в земле каляти, и с женщинами воловодитись, и свою силу рыцарскую расточать! Время казацкой славы добывать!

И этот погук был, как и искра, что падала на сухую солому. Пахарь ломал свой плуг, пивовары и пивовары кидали свои погреба и винокурни и разбивали бочки; ремесленник с лавочником слал ко всем чертям свое рукомесло и лавку, бил горшки в доме. И все садились на коней. Здесь казацкий нрав приобретала безумного, могучего размаха и сильного осанки.

Тарас был из коренных полковников древнего закалки: весь он удался на боевое рвение и отмечался крицевою искренностью своей удачи. В те времена влияние польщизни пошел уже и промеж украинскую шляхту. Много уже было таких, что перенимали польские обычаи: заводили роскоши, пышную обслугу, соколов, ловчих, обеды, дворцы. Тарасу было это не уместным. Он любил в простом казацком быту и перессорился со всеми своими товарищами, которые тянулись до барских нравов и прихилялися к варшавской стороны, призывая их подножками ляшских панов. Вечно неугомонный, считал себя призванного защитника веры православной. Достаточно было ему узнать, что в якімось селе люди терпят притеснения от арендаторов, что набавляють налоги с дыма, - и он самовладне появлялся там со своими казаками и чинил расправу. Он взял себе за правило, что в трех случаях всегда следует взяться за саблю, именно: когда комисари не уважали старшину и стояли перед ней, не скинув шапки; когда глумились над православной верой и не почитали прадедовских обычаев и, наконец, когда враг был бусурмен или турчин, против которых он считал необходимым всяк время употреблять оружие во славу христианства.

Теперь он заранее радовался мыслью, как он с двумя сыновьями появится на Сечь и скажет: "Вот смотрите же, которых я вам ребят привел!";

как покажет их всем старом, в боях гартованому обществу; как будет гордиться первыми рыцарскими их поступками и на войне, и на пирах, которые он тоже считал очень важные рыцарские достохвальності. Сначала он хотел одіслати их самих, и увидев их молодость, статурність, могучую природную красоту, воспалился гордым вояцьким духом и на другой же день решился ехать с ними сам, хотя побуждением к этому была только его упрямая воля.

Он уже работал и отдавал приказы, выбирал коней и оружие для молодых сыновей, наведывался к конюшен и амбаров, назначил казаков, которые должны были завтра ехать с ними. Осавулі Товкачу передал свое старшинство и проявил свою волю - немедленно со всем его полком прибыть на Сечь, когда он подаст ему о том известие. Хоть он был немножко под хмельком и в голове еще шумував хмель, однако он не забыл ничего, ни одной мелочи. Даже приказал напоить лошадей и засыпать им в ясли избранной, лучшей пшеницы. Сделав все распоряжения, он вернулся вплоть утомившийся от забот.

- Ну, дети, теперь пора уже и спать, а завтра сделаем то, что Бог даст... Да не стели нам постели! Не надо нам постели. Мы будем спать на улице.

Ночь только окутавший небо, но Бульба всегда ложился рано. Он разлегся на ковре, укрылся тулупом, потому что ночью было холодненько, и он таки и любил понежиться в тепле, когда бывал дома. Бульба быстро захрапел, а за ним и весь его двор: все, что ни лежало в разных его углах, захропіло и запело; прежде всего заснул сторож, потому что по случаю приезда барчуков более всех насмоктався водки.

Только бедная мать не спала. Припала она к изголовью дорогих сыновей своих, лежавших рядом; расчесывала их молодые, буйно всклоченные кудри и орошала их слезами. Она смотрела на них, смотрела всем своим существом, вся обратившись в зрение и не могла наглядеться. Она вскормила их своей грудью; вынянчила и растила их - и теперь только на один миг видит их перед собой.

- Сыны мои, сыны мои милые! Что будет с вами? Какова ваша судьба? - шептала она, и слезы набирались в морщинах, изменивших ее когда то прекрасное лицо. Она действительно была очень несчастна, как и каждая женщина того задорного столетия. Одну только минутку она жила любовью, только за первого угара страсти, за первого неистовства юности, а уже суровый любовник покидал ее для сабли, для буйного общества. Она видела своего мужа два-три раза в год, а тогда несколько лет не было о нем даже известия. И когда и видела его, когда они жили вместе, - что это за жизнь? Она терпела насилие, даже пинки, ласку видела только из милости; она была чем-то лишним среди этой общины неженатых рыцарей, которым гулящее Запорожье придавало строгого чару. Неутешная молодость мелькнула перед нею, и ее прекрасные свежие лица и грудь одцвіли без поцелуев и покрылись временными морщинами. Все любовь, все чувства, все, что только есть у женщины нежного, страстного, - все обратилось у ней в одно материнское чувство. Она горячо, горячо, со слезами, как степная чаєчка-племянница, склонилась над своими детьми. Ее милых, любимых соколов теперь берут от нее, берут на то, чтобы никогда, никогда она их больше не увидела! Кто знает, может, в первом бою татарин срубит им головы и она не будет даже знать, где будут лежать их белые тела, брошенные на растерзание хищному птицам; а за каждую каплю крови их она отдала бы себя всю. Слезами мелкими умываясь, она смотрела в их глаза, которые начал уже держать всевластный сон, и думала: "А может, Бульба, проснувшись, переменит свое рішенець и зажде еще несколько дней; может, он вздумал так быстро ехать только из-за того, что много выпил".

Месяц с высокого неба давно уже озарил весь двор, что спал глубоким сном, густую кучу верб и высокий бурьян, в нем утонул обведенный кругом двора частокол. А она все сидела в головах у своих любимых сыновей, не сводя с них глаз и не думая о сне. Уже кони, почуяв рассвет, перестали пастись и заключались в траве; залопотіло листья на верхушках ив и мало-помалу это хлопанье тихо спустилось до самого низа. Она просидела так до самого рассвета, не чувствуя никакой усталости и в мыслях желая, чтобы эта ночь тянулась как можно дольше. В степи где-то далеко раздалось звонкое ржание жеребенка; красные пряди ярко засверкали на небе.

Бульба вдруг проснулся и сорвался ноги. Он очень хорошо помнил все, что вчера приказывал.

- Ну же, ребята, хватит спать! Пора, пора! Поите лошадей! А где же старая? (Так он обыкновенно называл свою женщину.) Скорее, стара, готовь нам чего-нибудь покушать - ехать не ближний свет!

Бедная старушка, потеряв последнюю надежду, в отчаянии отправилась к дому. Тем временем, как она, заливаясь слезами, готовила завтрак, Бульба отдавал свои приказы, суетился в конюшне и сам выбирал для детей своих лучше всего убранства.

Вчерашние бурсаки вдруг переменились: вместо грязных сапог - красные сапожки с серебряными подковами; шаровары, как Черное море шириной, с силой складок и сборок, пересечены золотым очкуром; к шнур нацеплено были длинные ремешки на люльку с кистями и всякими побрякушками. Кармазинные скины из блестящего, как огонь, сукна, подпоясанные мережаним поясом; турецкие, золотом биты, пистолеты были задвинуты за пояс; сабля звучала при стороне. Их лица, еще не очень загоревшие, казалось, похорошели и пояснішали; молодой черный ус теперь как будто ярче оттенял их белье и сильный, мощный цвет юности; они были прекрасные под черными каракулевыми шапками с золотым верхом.

Бедная старушка! Как увидела она их в этом наряде, то не смогла произнести и слова, и слезы застыли в ее глазах.

- Ну, сыны, все готово! Ничего гаятись! - сказал Бульба. - Теперь по христианскому обычаю присядьмо на дорогу.

Все сели, даже ребята, которые почтительно стояли при дверях.

- Теперь благослови, мать, детей своих! - сказал Бульба. - Молись Богу, чтобы везло им на войне, чтобы они всегда защищали свою честь рыцарскую, чтобы стояли вечно за веру Христову, а если нет - пусть лучше пропадут, чтобы и духу их не было на свете!.. Подойдите, дети, к матери: молитва матери со дна возвращает и на земле спасает.

Мать, слабосила, как мать, обняла их, вынула две малых образки и, рыдая, надела им на шеи.

- Пусть хранит вас... Божья Матерь... Не забывайте, дети, матери вашей... подайте иногда хоть весточку о себе... - Дальше она уже не могла говорить.

- Ну, айда, ребята! - сказал Бульба.

При крыльце стояли осідлані лошади. Бульба вдруг выскочил на своего Черта, который бешено рванулся в сторону, услышав на себе двадцати-пудовую вес, - Тарас был чрезвычайно тяжел и упитанный.

Когда увидела мать, что и сыны ее сели на коней, она бросилась к меньшему, у которого в чертах лица светилось больше іжності; она схватила его за стремя, пришлась к седлу его и с отчаяньем в глазах не выпускала его из своих рук. Два дюжих казаки осторожно взяли ее и отнесли в дом. И как выехали они за ворота, она со всею легкостью серны, необычной как на ее лета, выбежала за ворота, с невероятной силою остановила лошадь и обняла одного из сыновей с какой-то лихорадочной остервенением... Ее вновь однесли.

Молодые казаки ехали смутные, едва сдерживая слезы, боясь рассердить отца, который тоже был взволнован, хоть и не показывал этого. День был серый; зелень блестяще яріла; птиц щебетало как-то не в лад. Проехав немного, они оглянулись назад: хутор их словно провалился, едва маячили над землей две трубы их тихой избы и сливки деревьев, по их сучьях когда они лазили, как белки; только дальний луг еще стелился перед ними, - тот луг, что напоминал им всю историю их жизни, от времени, когда качались они в росистой траве, до времени, когда смотрелись в нем чорнобриву девушку, робко перелетала через него своими борзыми, молодыми ногами. Вот уже только самый журавль над колодцем с привязанным вверху колесом одиноко торчит в небе; уже долина, которую они проехали, казалась издали горой, что все собой закрыла.

- Прощайте и детские лета, и забавы, и все, и все!

II

Все три всадника ехали молча. Старый Тарас думал о давнем: перед ним проходила его молодость, его лета, лета, пролетели и не возвратятся, вспоминая которых всегда плачет козак, желавший бы, чтобы молодость длилась всю его жизнь. Он думал о том, кого из своего древнего общества встретит на Сечи. Думал, кто уже умер, а кто жив остался, и слеза тихо туманила его зрачок, а поседевшая голова печально наклонилась.

Сыновья его были заняты другими мыслями. Но надо сначала немного рассказать о его сыновьях. На дванадцятім году они были отданы в Киевскую академию, потому что вся значительная старшина считала своим первейшим долгом отдавать своих детей в науку, хоть и делалось это только ради того, чтобы после совершенно позабыть. Они тогда были, как все поступавшие в бурсу, дики, взлелеянные на свободе, и там их уже понемногу обтесывали на один копыл, после чего становились они друг на друга похожи. Старший, Остап, начал с того свое поприще, что в первый год еще бежал. Его возвратили, высекли страшно и засадили за книгу. Четыре раза закапывал он свой букварь в землю, и четыре раза, отодравши его бесчеловечно, покупали ему новый. Явно он сделал бы и в пятый, если бы отец торжественно не поклялся отдать его на целых двадцать лет в монастырские служки и не пообещал публично, что он никогда больше не увидит Запорожья вовеки, если не выучится в академии всем наукам. Любопытно, что это говорил тот же самый Тарас Бульба, который распекал всякую ученость и советовал, как мы уже видели, детям вовсе о ней не заботиться. С этого времени Остап якнайстаранніше засел за нудную книжку и вскоре стал в первые ряды. Тогдашняя наука совершенно расходилась с образом жизни: эти схоластические, грамматические, риторические и логические тонкости решительно не подходили к тому времени, и никогда ничего общего с жизнью не имели. Все, кто учился той науки, ни к чему не могли привязать своих познаний, хотя бы даже и наименее схоластического. Самые тогдашние ученые были самыми большими невеждами, потому что совсем не имели жизненного опыта. А еще тот республиканский строй самой бурсы, и множество молодых, дюжих, здоровых людей, - все это побудило их к совершенно другой деятельности, которая ничего общего с наукой не имела. Иногда плохое содержание, иногда частые наказания голодом, иногда многие потребности, которые закипали в свежем, здоровом, молодім теле, - все это вместе производило в них ту неуемную активность, которая потом развивалась на Запорожье. Голодная бурса валил густой улицам Киева и заставляла всех жителей быть начеку. Торговки, сидевшие на базаре, едва увидев бурсака, закрывали руками свои пироги, бублики, тыквенные семечки, как орлицы детей своих. Консул, его обязанностью было присматривать за подчиненными ему товарищами, сам имел такие страшные карманы в своих шароварах, что смог бы впхати туда целую перекупчину палатку, как бы и на минутку заґавилась.

Эти бурсаки объединялись в совершенно особую общину; к высшему кругу, из польских и украинских шляхтичей, им было нельзя. Сам воевода, Адам Кисель, несмотря на то что занимался академией, не вводил их в благородные круга, еще и приказывал держать их как можно строже. Впрочем, эти наставления были лишние, потому что сам ректор и профессоры-монахи не жалели лоз и плетей, и часто ликторы по их приказанию пороли своих консулов так немилосердно, что те несколько недель чесали свои шаровары. Многим из них это было совсем не страшно и казалось лишь чуть крепче от хорошей водки с перцем; другим, наконец, обридали такие беспрестанные припарки, и они убегали на Запорожье, если умели найти к нему путь и когда их не перехватывали по дороге. Остап Бульбенко хоть и начал пристально учиться логику и даже богословие, никак не мог избавиться от безжалостных розог. Понятное дело, что все это мало как-то закалить его характер, придать ей жесткой твердости, что была всегда отличительной в казаков. Остап имел славу одного из лучших товарищей. Он редко предводительствовал в дерзких выходках - отряхнуть чужой сад или обобрать огород, зато один из первых становился под знамена ловких бурсаков и никогда и ни при каких обстоятельствах не выдавал своих товарищей; никакие плети и розги не заставили бы его это сделать. Он был тверд до всяких соблазнов, кроме войны и шумно пирушки; по крайней мере, никогда ни о чем другом почти и не думал. Он был прямодушный с ровней своей. Он был добрый до такой степени, до которой мог быть добрый юноша с такой натурой и в такое суровое время. Его взяли за сердце слезы бедной матери, и только это теперь его смутило и заставляло в задумчивости клонить голову.

Младший брат его, Андрий, имел живішу и немного более тонкую натуру. Он был беручкіший к науке и осваивал ее легче, чем тяжелые, сильные натуры. А еще он был меткіший от своего брата; чаще верховодил в самых опасных выходках и не раз благодаря своему ловкому уму відкручувався от казни, между тем как брат его Остап без лишних хитростей сбрасывал с себя свитку и клался судьбы, даже в мыслях не имея просить помилования. Он также горел жаждой рыцарского подвига, но в душе его находилось место и для других чувств. Потребность любви вспыхнула в нем, как только прошло ему восемнадцать лет. Женская фигура часто витала горячим мечтам его; он, слушая философские диспуты, постоянно видел ее - свежую, черноокую, нежную. Пред ним беспрерывно мелькали ее сверкающие, упругие груди, нежная, прекрасная, совершенно обнаженная рука; самая одежда, облегавшем ее девственных и вместе с тем крепкое тело, дышало в мечтах его каким-то невыразимым сладострастием. Он тщательно скрывал перед своими товарищами с теми страстной юношеской души, потому что тех времен стыдно и позорно было думать казаку о женщине и любви, не отведав битвы славы. В последние годы он реже верховодил в бурсацьких ватагах, но чаще бродил один где-нибудь в уютных киевских закоулках, что утопали в вишневых садах, из которых соблазнительно выглядывали на улицу низенькие домики. Иногда он забирался и в улицу аристократов, в нынешнем старом Киеве, где жили малороссийские и польские дворяне, дома которого было уже построено с определенной требовательностью. Однажды, заґавившись, он чуть не попал под колымага какого-то польского пана, и возница со страшнющими усами, сидевший на козлах, опоясал его со всего плеча кнутом. Молодой бурсак вскипел: с безумною смелостию схватил он мощною рукой за заднее колесо и остановил колымага. Но кучер, опасаясь разделки отместку, начал ударил по лошадям, они рванули - и Андрий, к счастью успевший отхватить руку, заорал носом прямо в грязь. Щонай звонкий и гармоничный смех долетел до его ушей. Он поднял глаза и увидел стоявшую у окна красавицу такой красоты, которой еще никогда ему не случалось видеть: черноокую и белую, как снег, озаренный утренним румянцем солнца. Она смеялась, и смех придавал сверкающую силу ее ослепительной красоте. Он опешил. Он смотрел на нее, совсем потерявшись, рассеянно обтирая с лица своего грязь еще сильнее яим обмащуючись. Кто бы была эта красавица? Он хотел было узнать от дворни, которая толпою, в богатом убранстве, стояла за воротами, окружив игравшего молодого бандуриста. И челядь, увидевши его замурзану рожу, прыснула смехом и не удостоила ответом. Наконец он узнал, что это была дочь ковельского воеводы, который приехал на время в Киев. Следующей же ночью, с присущей только бурсакам дерзостью, он пролез через ограду в сад, взлез на дерево, разбросало свои широкие ветви аж на крышу; с дерева перелез на крышу и через трубу камина пробрался прямо в спальню красавицы, которая как раз сидела перед свечой и вынимала из ушей своих дорогие серьги. Очаровательная полячка так испугалась, неожиданно увидев перед собой незнакомого мужчину, что не могла вымолвить и слова; однако приметив, что бурсак стоял, потупив глаза, не смея даже пошевелить рукой, узнала в нем того самого, который хлопнулся перед ней на улице, - и смех вновь овладел ее. К тому же в чертах Андрієвих ничего не было страшного он был очень хорош собой. Она от души смеялась и долго потешалась над ним. Красавица была легкомысленная, как полячка, но глаза ее, невероятно красивые, пронзительные глаза, бросали взгляд долгий, как вечность. Бурсак не мог и рукой пошевелить, был как будто завязанный в мешке, когда воєводівна смело подошла к нему, надела ему на голову свою блистательную діядему, повесила на губы ему серьги и обвила его серпанковою прозрачной шемізеткою с фестонами, гаптованими золотом. Она ухаживала его и с детской распущенностью, присущей легкомысленным полькам, вытворяла с ним силу всевозможных глупостей, которые еще сильнее уничтожили бедного бурсака. Он представлял собой довольно смешную фигуру, разинув рот и уставившись в ее очаровательные глаза. Стук, послышался у дверей, испугал ее. Она велела Андрею спрятаться под кровать и, как только страх прошел, позвала свою горничную, пленную татарку, и приказала ей осторожно вывести его в сад, а оттуда отправить через забор. Но в этот раз наш бурсак не так счастливо перебрался через забор: пробурканий сторож хорошенько вчистив его по ногам, а челядь, что сбежалась на шум, таки долго колотила его уже на улице, пока быстрые ноги спасли его.

После такой оказии проходить возле дома было очень опасно, потому челяди у воеводы была уйма. Он увидел ее еще раз в костеле: она заметила его и очень приятно усмехнулась, как давнему знакомому. Он видел ее вскользь еще один раз, и после этого воевода ковельский скоро уехал, и вместо прекрасной черноглазой полячки выглядывала в окно какая-то толстая рожа.

Вот о чем думал Андрей, склонив голову и потупив глаза в гриву своего коня.

А между тем степь уже давно приняла их всех в свои зеленые объятия, и высокая трава стеной обступила и потопила их, и только черные козацкие шапки мигтіли ее волоток.

- Эге-ге! А чего же это вы, хлопцы, так притихли? - произнес наконец Бульба, очнувшись от своей задумчивости. - Словно какие-то монахи! Ну, хватит, хватит! К черту все мысли! Зажигайте только люльки и покурим, и підострожимо коней, да полетим так, чтобы и птица за нами не угнався!

I казаки, припав к коням, пропали в траве. Уже перестали виднеться и черные шапки; самый только струя рассеченного травы показывала след их быстрого бега.

Солнце выглянуло давно на расчищенном небе и живительным, теплотворным светом своим облило степь. Все, что смутно и сонно было в казачьих душах, вмиг слетело; сердца их стрепенулись, как птицы.

Степь чем далее, тем становилась прекраснее. Тогда весь наш юг, все то пространство вплоть до самого Черного моря был нетронутой зеленой пустыней. Никогда плуг не проходил по неизмеримым волнам диких растений. Одни только кони, скрывавшиеся в них, как в лесу, вытоптывали их. Ничего в природе не могло быть лучше. Вся поверхность земли представлялася зелено-золотым океаном, по которому брызнули миллионы разных цветов. Сквозь тонкие, высокие стебли травы сквозили голубые, синие и фіялкові волошки; желтый дрок ставился своей пирамидальной верхушкой; белая кашка зонтикообразными шапками пестрела на поверхности; занесенный ибо знает откуда колос пшеницы наливался в гуще. Их корнями шныряли куропатки, повитягавши шейки. Воздух был полон всякого птичьего пения и свиста. В небе неподвижно стояли ястребы, распластав свои крылья и неподвижно устремив глаза в траву. Ґелґіт диких гусей, что сунули стороной, відлунював ибо весть в каком дальнем озере. Из травы ровным взмахом крыльев поднималась чайка и, припеваючи, купалась в синих воздушных волнах. Вот она исчезла в вышине и только мечтает черной точкой. Вот она перевернулась на крыльях и сверкнула на солнце... Степи, степи! Какие же вы чертовски хороши!..

Наши путешественники останавливались только на несколько минут, чтобы перекусить, и тогда отряд из десяти козаков ехал за ними, слезал с лошадей, одв'язував деревянные баклажки с водкой и тыквы с водой, употребляемые вместо сосудов. Ели же хлеб с салом или коржи, пили по одной рюмочке, чтобы только подкрепиться, потому что Тарас Бульба не позволял никогда напиваться в дороге, и вновь ехали до вечера. Вечером вся степь совершенно переменялась. Вся его разноцветная даль охватывалось последним ярким отблеском солнца и постепенно темнела, так что видно было, как тень перебегала по нем, и она становилась темнозеленою; испарения подымались гуще, каждый цветок, каждая травка испускала амбру, и вся степь курилась благовонием. По небу, теперь голубовато-темному, как будто исполинскою кистью наляпані были широкие полосы из розового золота; где-не-где белели клоками легкие и прозрачные облака, и самый свежий, обольстительный, как морские волны, ветерок-перелесник едва колыхался по верхушкам травы и чуть дотрогивался до щек. Вся музыка, звучавшая днем, утихала и сменялась другою. Пестрые суслики вылезали из своих норок, становившиеся на задние лапки и дзінькали, перегукуючися на всю степь. Стрекотание кузнечиков розлягалося все сильнее. Иногда слышался из какого-нибудь уединенного озера лебединое ячання и серебряной волной розлягалося в воздухе.

Путешественники, остановившись на ночь в степи, выбирали ночлег, разводили костер, ставили котел, в котором варили себе кулиш; поднималась пара и косвенно струилась в воздух. Поужинав, козаки ложились спать, пустив на попас спутаних коней своих. Сами они мостились на свитках. Просто на них смотрели ночные звезды. Они слышали своим ухом весь бесчисленный мир насекомых, кишел в траве; все их тріскотання, свист и сюркіт; все это звонко розлягалося среди ночи, очищалось свежим ночным воздухом и убаюкивало их слух. Когда же кто-нибудь из них просыпался и вставал на часик, то степь разворачивался перед ним, сплошь усеянный блестящими искрами светляков. Иногда ночное небо где-не-где освещалось далеким заревом от выжигаемого по лугам и рекам сухого тростника, и темная вереница лебедей, летевших на север, вдруг освещалась серебряно-розовым светом, и тогда казалось, будто красные платки летели по темному небу.

Путешественники ехали без единого приключения. Нигде не случалось им древесины: все степь и степь - безкрайний, свободный, прекрасный. Иногда только где-то в стороне синели верхушки отдаленного леса, тянувшегося по берегам Днепра. Один только раз Тарас показал сыновьям на маленькую, едва чернела в дальней траве точку, сказавши:

- Смотрите, дети, вот скачет татарин!

Небольшая головка с усиками поступила издали просто у них свои узенькие глаза, понюхала воздух, как гончая собака, и, как серна, исчезла, увидевши, что козаков было тринадцать человек.

- А ну, дети, попробуйте догнать татарина!.. И не пробуйте - вовеки не поймаете: у него конь быстрее от моего Черта.

Однако, опасаясь скрытой где-нибудь татарской засады, Бульба решил быть осмотрительным. Они примчались к небольшой речки Татарки, что вливалась в Днепр, кинулись в воду с конями своими и долго плыли по ней, чтобы скрыть след свой, и тогда уже, выбравшись на другой берег, спокойно поехали себе дальше.

Через три дня они уже почти достигли того места, что было целью их путешествия. В воздухе вдруг похолодало: они почувствовали, что Днепр уже близко. Вот он сверкает вдали и темною полосою отделился от горизонта. Он веял холодными волнами и расстилался все ближе и ближе, наконец, обхватил половину земли. Это было то место Днепра, где он, дотоле спертый порогами, брал наконец свое и шумел, как море, разливаясь на воле; где брошенные посреди него средину его острова вытесняли его еще далее из берегов и волны его стлались широко по земле, не встречая ни утесов, ни возвышений. Казаки повыходили с коней своих, взошли на паром и чрез три часа были уже возле Хортицы, где была тогда Сечь, так часто переменявшая свое жилище.

Куча народу бранилась на берегу с перевозчиками. Казаки оправили коней. Тарас приободрился, подтянул сильнее на себе пояс и гордо провел рукою по усам. Молодые сыны его тоже осмотрели себя с ног до головы с каким то страхом и неопределенным удовольствием, и все вместе въехали в предместье, находившееся за полверсты от Сечи. Всех их оглушили пятьдесят кузнецких молотов, бухали в двадцати пяти кузницах, вырытых в земле и покрытых дерном. Сильные кожевники сидели на крыльцах, что выходили на улицу, и мяли своими дюжими руками бычачьи кожи. Крамари под ларьками сидели с кучами кремней, огнив и пороха. Армянин развесил дорогие платки. Татарин крутил на вертелах бараньи окорочка в тесте. Жид, наставив вперед свою голову, цедил из бочонка водку. Но первый, кто им попался навстречу, был запорожец, спавший среди пути, раскинув руки и ноги. Тарас Бульба не утерпел, чтобы не стать и не полюбоваться им.

- Ик, как вальяжно раскинулся! Вот так пышная фигура! - проговорил он, останавливая коня.

Действительно, то была картина таки величественна: запорожец, как лев, разлегся на пути. Гордо заброшенный сельдь его занимал пол-аршина земли; шароварах из алого дорогого сукна были вымазанные дегтем в знак полного к ним презрения. Утешившись, Бульба стал пробираться дальше сквозь тесную улочку, вон запруженную мастерами, которые тут же справляли свое ремесло, и людьми всякой веры, что купчилися на предместье, которое походило больше на ярмарку и которое кормило и зодягало Сечь, что любила только гулять и курить из мушкетов.

Наконец они миновали предместие и увидели несколько разбросанных куреней, покрытых дерном или, по-татарски, войлоком. Некоторые было обставлено пушками. Нигде не видно было ни плетня, ни тех низких домиков с ґаночками на низеньких деревянных столбиках, какие были в предместье. Небольшой вал с засекой, не предохранялись ничем и никем, показывали страшную казацкую безопасность. Несколько дюжих запорожцев, с люльками в зубах лежали на самой дороге, посмотрели на них довольно равнодушно и не сдвинулись с места. Тарас осторожно проехал с сыновьями между них, сказавши:

- Здоровы были, господа товарищи!

- Доброго здоровья и вам! - ответили запорожцы. Везде по всему полю, живописными группами маячіли казаки. По смуглым лицам видно, что все они были закалены в битвах, испробовали всяких невзгод. Так вот она, Сечь! Вот то гнездо, откуда вылетают все те гордые, как орлы, и крепкие, как львы! Вот откуда разливается казацкая воля по всей Украине!

Путники выехали на обширную площадь, где обыкновенно собиралась рада. На большой опрокинутой бочке сидел запорожец без рубашки он держал в руках ее и медленно зашивал на ней дыры. Им снова преградила путь целая толпа музыкантов, посреди которых отплясывал молодой запорожец, заломив шапку чертом и вскинувший руки. Он только выкрикивал:

- Шпаркіше играйте, музыканты! Не жалей, Фома, горелки православным христианам!

И Фома, с подбитым глазом щедро наливал каждому, кто хотел, по огромному мишенька. Около молодого запорожца четверо старых выработывали довольно мелко мережили ногами, срываясь, как вихорь, на сторону, чуть не на голову музыкантам, и, вдруг опустившись, неслись вприсядку и били круто и крепко своими серебряными подковами плотно убитую землю. Земля глухо гудела на всю округу, и в воздухе далече отдавались гопаки и тропаки, выбиваемые звонкими подковами сапогов. Но один всех живее вскрикивал и летел вслед за другими в танце. Сельдь буйно развевался по ветру, и могучие грудь его были совершенно голые; на нем был теплый кожух, и пот цебенів из него, как из ведра.

- И сними хоть кожух! - сказал наконец Тарас. - Ты же видишь, как парит!

- Не могу! - отозвался запорожец.

- Почему?

- Не могу, у меня такой нрав: что скину, то пропью. А шапки уж давно не было на молодце, ни пояса на кафтане, ни шитого платка: все пошло куда следует. Толпа все возрастала: до танцоров приставали другие, и нельзя было смотреть без внутреннего волнения, как все чесало самого свободного, найшаленішого в мире танца, названного казачком за теми великими танцорами, что его придумали.

- Эх, если бы не конь! - крикнул Тарас. - Пошел бы и я в танец, ей-богу, пошел бы!

А тем временем в толпе начали случаться и почтенные, уважаемые за свои заслуги по всей Сечи сивочубі казаки, не раз бывали старшинами. Тарас наконец встретил много знакомых лиц. Остап с Андреем только и слышали приветствия:

- А, это ты, Печерице!.. Здравствуй, Козолупе!

- Откуда Бог несет тебя, Тарас?

- А ты как сюда попал, Долоте?.. Здоровья, Кирдяго!.. Здоровья, Густой!.. Думал ли я видеть тебя, Ремень?!

И витязи, собравшиеся со всей широкой Украины, целовались друг с другом, а дальше пошли вопросы:

- А что Касьян? Что Бородавка? Что Колопер? Что Підситок? И слышал только в ответ Тарас Бульба, что Бородавка повешен в Толопані, что с Колопера злупили шкуру под Кизикерменом, что Підситкову голову засолили в бочке и отправили до самого Цареграда... Понурив голову старый Бульба и грустно сказал:

- Добрые были козаки!

III

Уже около недели Тарас Бульба жил с сыновьями своими на Сечи. Остап с Андреем не очень заботились о военную науку. Сечь не любила затруднять себя военными упражнениями и терять время напрасно; юношество воспитывалось и образовывалось опыта только на деле, в самом пылу битв, которые оттого были почти безнастанними. Казак заскучал бы, если бы на досуге учился какой-нибудь там дисциплины, кроме разве стрельбы в цель и, изредка, лошадиных скачек и гоньбы за зверем в степях и лугах; все остальное время они пировали - признак широкого размаха душевной свободы. Вся Сечь была каким-то необычайным явлением: это было частые пиршества, учта, что шумно началась и потеряла свой конец. Некоторые, правда, брался за ремесло, иные держали лавочки и крамарювали; но большая часть гуляла с утра до вечера, пока в карманах еще звучала возможность и добытое добро не перешло в руки торгашей и кабацких рук. Это общее пиршество имело в себе что-то околдовывающее. Не было это каким-то сборищем бездельников, которые напиваются с горя, - нет, это было просто бешеное разгулье веселости. Каждый, кто сюда попал, тут же забывал и бросал все, что его когда-то интересовало. Он, можно сказать, плевал на свое прошедшее и беззаботно предавался воле и товариществу таких же, как сам, гуляк, не имевших ни родных, ни угла, ни семейства, кроме вольного неба и вечного пира души своей. Это производило ту бешеную веселость, которая не могла бы родиться ни из какого другого источника. Рассказы и болтовня, которые слышались среди собравшейся толпы, лениво розкошувала на земле, часто так были смешны и дышали такою силою живого рассказа, что нужно было иметь хладнокровную наружность запорожца, чтобы, слушая все это, сохранить на лице равнодушную мину, не моргнув даже усом, - резкая черта, которою отличается от других славян украинец. Веселость была пьяна, шумная, однако не был черный кабак, где муж, напившись, казнит даже образ Божий; это был тесный круг школьных товарищей. Только и разницы было, что здесь они не сидели под указкой, слушая бестолковых учителей, а совершали набег на пяти тысячах коней; вместо луга, где они играли когда-то в мяч, у них были безопасны, никем не беспечные границы, в виду которых татарин витикав часто свою голову и строго, без движения, зирив турок в зеленой чалме своей. Только и разницы, соединившей их в школе заставляли, а здесь они сами, без чьего-либо принуждения, бросали своих отцов и матерей и бежали из родительских домов; что здесь были приют и те, у которых уже моталась около шеи веревка и которые вместо костлявой смерти увидели жизнь и жизнь во всем разгуле; что сюда прибывали и те, которые через широкую натуру никогда не могли удержать в кармане ни гроша; что были те, которые дотоле червонец считали богатством, у которых, по милости арендаторов-жидов, можно было выворачивать карманы с уверенностью, что оттуда ничего не выпадет. Здесь были все бурсаки, не вытерпевшие академических лоз и не вынесшие из школы ни одной буквы; но вместе с ними здесь были и те, которые знали, что такое Гораций, Цицерон и Римская республика. Здесь было много и старшины, которые потом отличались в королевских войсках; также была сила опытных воинов, которые имели благородное убеждение мыслить, что все равно, где бы ни воевать, только бы воевать, потому что не гоже благородному человеку жить на свете, не воюя. Много было и таких, которые пришли на Сечь с тем, чтобы потом сказать, что, мол, они были на Сечи и уже закаленные рыцари. И кого тут не было? Эта странная республика была именно потребностию того века. Охотники до военной жизни, до золотых кубков, богатых парчей, дукатов и реалов во всякое время могли найти здесь работу. Одни только обожатели женщин не могли найти здесь ничего, потому что даже в предместье не смела показываться ни одна женщина.

Остапа и Андрея чрезвычайно странным, что при них же приходила на Сечь гибель сила всякого народа, и хоть бы кто спросил их: откуда они, кто они и как называются? Они прибывали сюда, как будто бы возвращаясь в свой собственный дом, из которого только за час пред тем вышли. Пришедший являлся только к кошевому говаривал:

- Здоров! А что, во Христа веруешь?

- Верую! - отвечал тот.

- И в Троицу святую веруешь?

- Верую!

- И в церковь ходишь?

- Хожу!

- Ану перехрестись! Пришедший крестился.

- Ну, хорошо, - отвечал кошевой, - ступай же в который сам знаешь курень.

На этом и заканчивалась вся церемония. И вся Сечь молилась в одной церкви и готова была защищать ее до последней капли крови, хоть пост и повстримність никто и слушать не хотел. Только побуждаемые сильною корыстию жиды, армяне и татары осмеливались жить и торговать в предместье, потому что запорожцы никогда не любили торговаться, а сколько рука вынула из кармана денег, столько и платили. Впрочем, участь этих корыстолюбивых торгашей была очень жалка. Они были похожи на тех, которые селились у подошвы Везувия, потому что как только у запорожцев не ставало денег, то повесы разбивали их лавочки и забирали все задаром.

Сечь состояла из шестидесяти с чем-то куреней, и каждый из них походил на отдельную независимую республику, а еще больше на школу или бурсу с детьми, где жили на всем готовом. Никто ни о чем не заботился, никто ничего собственного не имел: все было на руках у куренного атамана, который за это и звался отцом. У него на руках были деньги, наряды, весь харч, саламаха, каша и даже топливо; ему же отдавали и деньги на хранение. Иногда между сараями вспыхивали ссоры, тогда дело здесь-таки доходило до драки. Курени покрывали площадь и кулаками ломали друг другу бока, пока одни из куреней брал верх, и тогда начиналась гульба. Такова была эта Сечь, имевшая столько приманок для молодых людей.

Остап с Андреем окунулись в это бурное море общей гульбы со всем палом молодого задора, и забыли вмиг и отцовский дом, и бурсу, и все, что волновало прежде душу, и предались новой жизни. Все их влекло: ернические сечевые обычаи и несложная управа и законы, которые казались им даже слишком строгими среди такой своевольной республики. Если козак проворовался, украл какую-нибудь безделицу, это считалось уже поношением всему козачеству: его, как безчесника, привязывали к столбу, что стоял на майдане, и клали возле него дубину, им каждый прохожий должен был угостить его по искренности, пока таким образом не забивали его насмерть. Того, кто, напозичавшись, не хотел платить, привязывали цепью к пушке, и там он сидел до тех пор, пока кто-нибудь из товарищей не решался его выкупить и заплатить за него долг. Но наибольшее впечатление произвела на Андрия страшная казнь за убийство. Тут же, на его глазах, выкопали яму, опустили туда живого убийцу, а на него поставили гроб с телом им убиенного, и потом обоих засыпали землею. Долго после этого мерещился ему этот страшный обычай, все грезился этот заживо засыпанный человек вместе с ужасным гробом.

Вскоре оба юноши получили у козаков. Часто вместе с другими товарищами своего куреня, а иногда со всем куренем и с соседними куренями выступали они на охоту в степь, где водилась уйма всякой птицы, оленей, коз; а то ходили на озера, реки и протоки, отведенные по жребию каждому шалаш, закидывать невода, сети и тащить богатые тони на продовольствие всего куреневі. Хоть и не было здесь еще настоящей науки, на которой пробуется козак, но они стали уже заметны между другими молодыми своим рвением и удачливостью во всем. Бойко и метко стреляли в цель, переплывали Днепр против течения - дело, за которое новолуния торжественно принимали в казацкого коша.

Но старый Тарас готовил другую им деятельность. Ему не по душе была такая праздная жизнь - настоящего дела хотел он. Он все думал, как бы поднять Сечь на отважное, чтобы можно было разгуляться как следует рыцарю. И вот в один день пришел к кошевому и сказал ему прямо:

- А что, кошевой, пора бы погулять запорожцам.

- Негде погулять, - отвечал кошевой, вынув трубку изо рта и чвиркнувши набок.

- Как негде?.. Можно пойти на Турещину или на Татарву.

- Не можно ни в Турещину, ни в Татарву, - отвечал кошевой, снова безразлично взяв в рот свою трубку.

- Как нельзя?

- А так. Мы обещали султану мир.

- И он же бусурмен, а: и Бог, и Святое писание велит бить.

- Не имеем права. Если б не клялись еще нашею верою, то, наверное, можно было бы, а теперь нельзя.

- Да как же нельзя? Где же оно таки: не имеем права?.. Вот у меня два сына, оба молодые. Еще ни разу ни тот, ни другой не был на войне, а ты говоришь, не нужно идти запорожцам!

- Так же не следует.

- То, выходит, следует, чтобы пропадала даром козацкая сила, чтобы человек погибал, как собака, без доброго дела, чтобы ни отчизне, ни всему христианству люда не было от него никакой пользы? И зачем же мы живем? На какого черта мы живем, растолкуйте мне это. Ты же мужчина головатый, не зря же тебя за кошевого выбрали - растолкуйте же мне, зачем мы живем?

Кошевой не ответил ничего. Это был упрямый козак. Он немного помолчал, а потом сказал:

- А все же войны не будет.

- То, говоришь, войны не будет? - спросил опять Тарас.

- Нет, не будет.

- То, выходит, и думать об этом нечего?

- И мысль покинуть.

"Ну, погоди же ты, чертова довбне, - сказал Бульба, - ты у меня будешь знать!" И положил тут же отмстить кошевому.

Сговорившись с одним-другим, задал он всем им випивачку, и хмельные козаки, в числе нескольких человек, повалили прямо на площадь, где стояли привязанные к столбу литавры, в которые били, созывая казачество на совет. Не нашедши палок, хранившихся всегда у довбиша, они схватили по полену в руки и начали колотить в них. На этот гук первый прибежал довбиш, высокий рост казак с одним только глазом, да и то очень заспанным.

- Кто смеет бить в литавры? - закричал он.

- Молчи! Бери свои палочки и перхоти, когда тебе говорят, - отказала старшина, что была уже под градусом.

Довбыш тотчас же вынул из кармана палки, которые он взял с собою, очень хорошо зная, чем заканчиваются такие оказии. Литавры грянули, - и скоро на сечевой майдан, как шмели, стали собираться черные кучи запорожцев. Все стали в круг, и после третьего боя показались показалась, наконец, и старшина с клейнодами: кошевой с палицей в руке - знаком своего достоинства, судья с войсковою печатью, писарь с каламарем и есаул с жезлом. Кошевой и старшины сняли шапки и уклонилися на все стороны козакам, которые гордо стояли, в стороны взявшись.

- Что случилось, господа общество? Чего желаете? - спросил кошевой.

Брань и крики не дали ему говорить.

- Клади палицу! Сейчас же клади палицу! Не хотим тебя больше! - кричали из толпы козаки.

Некоторые трезвые шалаше начали заступаться за кошевого, и другие курени, и пьяные и трезвые - сцепились на кулаках. Гвалт поднялся со всех сторон.

Кошевой хотел было говорить, но, зная, что разъярившаяся, своевольная толпа может за это прибить его насмерть, что всегда почти бывает в подобных случаях, поклонился очень низко, положил палицу и скрылся в толпе.

- То и нам класть наши клейноды, господа? - сказали судья, писарь и есаул, готовы сейчас же положить чернильницу, войсковую печать и жезл.

- Нет, вы зоставайтесь! - закричали из толпы. - Нам только кошевого надо было нагнать, потому что он баба, а нам нужно казака в кошевые.

- Кого же выберете теперь в кошевые? - спросила старшина.

- Кукубенка поставить! - кричали одни.

- Не хотим Кукубенка! - кричали другие. - Рано ему, еще молоко на губах не обсохло!

- Шило пусть будет атаманом! - восклицали третьи. - Шила посадить в кошевые!

- В спину тебе шило! - кричала с бранью толпа. - Какой из него казак, когда он проворовался, собачий сын, как татарин!.. К черту в мешок пьяницу шила!

- Бородатого, Бородатого посадим в кошевые!

- Не хотим Бородатого! К нечистой матери Бородатого!

- Кричите Кирдягу! - шепнул Тарас Бульба некоторым.

- Кирдягу! Кирдягу! - закричала толпа. - Бородатого, Бородатого! Кирдягу! Кирдягу! Шила!.. К черту с Шилом! Кирдягу!..

Все, кого выкрикивали, услышав свое имя, тотчас же вышли из толпы, чтобы никто не подумал, будто они подзуживала казачество выбирать себя.

- Кирдягу! Кирдягу! - звучало все сильнее.

- Бородатого!

В конце дошло до кулаков, и Кирдяга осилил.

- Идите кто по Кирдягу! - раздалось со всех сторон. Мужа десять казаков вышло из группы; некоторые из них едва держались на ногах - так успели поналиватися - и отправились прямо к Кирдяги, чтобы обнаружить ему волю общины.

Кирдяга, хотя и старый, но умный козак, давно уже сидел в своем курене и как будто не видел, что вокруг него творилось.

- А что, господа? Что вам надо? - спросил он.

- Иди, тебя выбрали за кошевого!..

- Помилуйте, господа! - проговорил Кирдяга. - Разве я заслужил такой чести! Какой из меня кошевой! Да у меня и разума не хватит к отправленью такой должности. Будто уже никого лучшего не нашлось в целом войске!

- Иди, говорят тебе! - кричали запорожцы. Двое из них схватили его под руки, и как он ни упирался ногами, притащен на площадь, сопровождаемый бранью и підпихаючи сзади пинками и наущениями:

- Не пяться же, чертов сын! Принимай же честь, собака, когда тебе дают!

Таким образом введен был Кирдяга в козачий круг.

- Ну, что же, господа общество? - спросили вновь всю раду те, что привели Кирдягу. - Согласны ли вы, чтобы этот казак был нашим кошевым?

- Согласны! Все согласны! - загукав толпа, аж от гуку долго гремело все поле.

Тогда один из старшин взял палицу и поднес ее новоизбранному кошевому. Кирдяга, как заведено, тотчас же отказался. Ему поднесли второй раз. Кирдяга отказался и в другой раз, и уже за третьим разом, взял палицу. Бодрящий грохот раздался по всей толпе, и вновь от козацього покрика загремело все поле. Тогда выступило из средины четверо самых старых, седоусых и сивочубих козаков (слишком старых не было на Сечи, ибо редко кто из запорожцев не умирал своею смертью) и, взявши каждый в руки земли, которая на ту пору совсем размокла от недавнего дождя, положили ее ему на голову. Мокрая земля, потекла ему с головы на усы, на щеки, и вимастила болотом весь вид. Но Кирдяга стоял неподвижно и только благодарил козаков за оказанную честь.

Так закончились громкие выборы кошевого. Неизвестно, все им были так рады, как Бульба: этим он отомстил старому кошевому, а к тому же и Кирдяга был старый его товарищ и бывал с ним вместе в тех же походах на суше и на море, разделяя с ним все тяготы и труды боевой жизни. Толпа разбрелась тут же праздновать выборы и поливать палку новому кошевому, и пошла такая гульба, которой до сих пор ни Остап, ни Андрей еще не видели. Винные шинки были разбиты; мед, горелка и пиво забирано просто так, без денег; шинкари уже рады и тому, что хоть живы остались. Целая ночь прошла в шумихе и песнях, прославлявших подвиги, и месяц, осматривая землю, долго еще видел толпы музыкантов, ходили по улицам с бандурами, домрами и торбанами, и церковных певчих, которых держали на Сечи для пения в церкви и восхваление казацких побед. Наконец хмель и усталость начали клонить буйные головы, и видно было, как то здесь, то там обессиленный казак падал на землю. Как товарищ, обнявши товарища, расчувствовавшись и даже заплакавши, валился вместе с ним. Там вместе улеглась целая куча; там еще один ложился, как бы его лучше улечься, и лег прямо на деревянную колоду. Последний, который был покрепче, еще пытался что-то мурмотіти; наконец и его подкосил непреодолимый хмель, и он повалился - и заснула вся Сечь.

IV

А на другой день Тарас Бульба уже совещался с новым кошевым, как бы его поднять запорожцев на какое-нибудь дело. Кошевой был умный и хитрый козак, знал запорожцев и вдоль и поперек, поэтому сначала молвил:

- Нельзя присяги ломать никак нельзя. А дальше, помолчав, добавил:

- Оно вроде бы и можно: присяги мы не зламаєм, а там, может, что и придумаем. Пусть только казаки соберутся на совет, и так, чтобы не от меня эта мысль шла, а своей охотой, - вас не учить, как это делается. А мы со старшиной сейчас и прибіжимо на майдан, будто ничего не зная.

Не прошло и часа после этого разговора, как снова грянули литавры. Облако казацких шапок мигом покрыла весь майдан и поднялся гомон:

- Кто? Что? Зачем? Ради какого дела сбили бучу?

Никто ничего не знал. Наконец то здесь, то там началось нарекания:

- Вот гибнет даром козацкая сила нет войны!.. Вон старшина забайбачились наповал вся до нитки, аж глаза салом позапливали! Нет, видно, правды на свете!

Другие казаки сначала слушали, а потом и сами начали упрекать:

- А и вправду нет никакой правды на свете! Старшины казались изумленными от таких речей. Наконец кошевой вышел вперед и сказал:

- Позвольте, панове запорожцы, речь держать!

- Говори!

- Вот сказать бы про такую штуку, господа добродетель, и оно, может, вы и сами лучше это знаете, что многие из запорожцев в шинки жидам шинкарям и своим братьям столько, что ни одна собака уже и не верит. Тогда опять же скажем и о том, что есть много молодого юношества, которое и в глаза не видали, что такое война, вы же сами хорошо знаете, господа, что юношеству без войны жить нельзя. Какой же к черту с его запорожец, когда он ни разу не бил:?

"Он хорошо говорит", - подумал Тарас.

- Не думайте, господа, что я все это говорю для того, чтобы нам с турком присягу сломать, Боже упаси! Я только так это говорю. К тому же у нас храм Божий - грех сказать, что такое: вот сколько лет по милости Божией, стоит Сечь, а до сих пор не то уже чтобы снаружи церковь, но даже образа не имеют никаких одежд. Хотя бы серебряную ризу кто догадался им выковать! Они только и имеют, что завещали после смерти некоторые из казаков. Да и то немного стоит, ибо они почти все, что ценного имели, по жизни попропивали. Так вот я и веду речь не о том, чтобы начать войну с бусурменом, потому что мы дали присягу султану на вечный мир, и нам бы великий был грех сломать теперь присягу...

- Что же он путает такое? - проговорил сам себя Бульба.

- Так вот и видите, панове, что войны начинать нельзя: рыцарская честь не велит. А я так себе рассуждаю своим глупым умом: пустить с байдаками самих юношей; пусть бы немного потрепали берега Натолії. Каково ваше мнение, господа?

- Веди, веди всех! - раздалось отовсюду. - За веру мы готовы головы свои положить!

Кошевой испугался; он даже в мыслях не имел поднимать все

Запорожье: ему казалось, что разорвать мир было бы несправедливо.

- Позвольте, господа, еще раз речь держать!..

- Хватит! - закричали запорожцы. - Лучше не скажешь!

Книга: Николай Гоголь ТАРАС БУЛЬБА

СОДЕРЖАНИЕ

1. Николай Гоголь ТАРАС БУЛЬБА
2. - Как так, то и так. Я имею повиноваться вашей воле. Известная вещь, да и в...
3. - Держи, держи чертова ляха, да ловите коня, коня ловите!...
4. - Слушайте же, господа, дальше, - отозвался снова кошевой. - Братья...
5. - Слушайте ж теперь войскового приказа, дети! - сказал кошевой,...
6. Отворились ворота, и вылетел оттуда гусарский полк, краса всех...
7. - Что за народ - солдаты! - стелил жид. - Ох, вей'змір, что...

На предыдущую