lybs.ru
В летописях нет упоминаний о веселых людей. / Павел Загребельный


Книга: Николай Гоголь. ВЕЧЕРА НА ХУТОРЕ БЛИЗ ДИКАНЬКИ


Николай Гоголь. ВЕЧЕРА НА ХУТОРЕ БЛИЗ ДИКАНЬКИ

Книги почтой: www.bohdan-books.com OCR & spellcheck Yasondinalt http://fmm51.org.ua/


Дьявольский контракт и культурная инициация.

Николай Васильевич Гоголь (20.03.1809-21.02.1852) родился в Сорочинцах Миргородского уезда на Полтавщине. Неподалеку расположился небольшой хутор Васильевка (или Яновщина) - собственность родителей Гоголя, Василия и Марии Гоголев. На этом хуторе и жила семья Гоголей-Яновских. Фамилия будущего писателя Гоголь-Яновский указывало на мелкопоместный дворянский род, к которому он принадлежал. Среди его предков числились и польский шляхтич, что убрал фамилию Яновский, и бывший могилевский полковник Остап Гоголь, был даже некоторое время правобережным гетманом. Близкие родственники, однако, были в основном священниками.

Отец Гоголя после отставки проживал на хуторе Яновщина, впоследствии работал секретарем в поместье дальнего родственника, великого российского чиновника Д. Трощинского, что жил неподалеку в Кибинцах. Василий Гоголь обладал даром остроумной рассказы, имел вкус к украинского юмора. Как и во многих других дрібнопоміщицьких усадьбах того времени, здесь царило двуязычие: украинский язык был языком "домашней", все же официальные бумаги, переписка, деловые разговоры велись "высоким" стилем, то есть по-русски.

В семье Гоголей-Яновских, как и в других мелкопоместных украинских семьях, была еще жива традиция украинского барокко XVII - XVIII ст., то есть культура "семинарской образованности" с ее обыгрыванием в формах вертепа, травестии, орации, трагикомедии "высоких" и "низких" тем человеческой и божественной жизни. Василий Гоголь проявлял интерес к литературе, ему были близки и формы сентиментально-чувствительных лирических признаний, и формы древнеукраинской комедии с ее юмором и морализаторством. Вероятно, он влиял в гимназические годы и на лектуре молодого Гоголя. Для домашнего театра Трощинского отец Гоголя даже писал комедии (одна из них имела название "Простак, или Хитрости женщины, перехитреної солдатом"), сам играл и ставил их на сцене.

Ранние годы жизни Николай Гоголь провел вместе со своим младшим братом, который, однако, рано умер. В 1818 году братьев отдали в Полтавского уездного училища. После смерти брата Николая Гоголя перевели в Нежинской гимназии высших наук князя Безбородко. Не проявляя особого интереса к учебе, Гоголь в старших классах увлекается театром, сам рисует декорации, разыгрывает с особым успехом комические сценки, интересуется литературными журналами и новыми на то время изданиями (так, учителю словесности гимназисты подсунули разделы "Евгения Онегина", тот со всей преданностью господствующим в то время классицистическим вкусам и "поправил").

Окончив Нежинскую гимназию, Гоголь 1829 года приезжает в Петербург, где пытается поступить на государственную службу. Он служит канцеляристом, пробует себя актером, учителем, преподавателем истории в Петербургском университете. Наконец - отдается писательской деятельности.

***

Первым произведением, его 20-летний Гоголь опубликовал свой счет, только приехав в Петербург, была написана еще в стенах Нежинской гимназии наслідувальна поэма (точнее идиллия в картинках) "Ганс Кюхельгартен". После сокрушительной критики, которой подверглась эта книга, Гоголь сжигает весь тираж (примечательно, что и конец своего творческого и земного пути Гоголь завершит подобным, но уже намного трагичнее, актом, спалив рукопись второго тома "Мертвых душ").

Литературный Петербург, как в общем и вся Европа 20-30-х годов XIX ст., был скорее обращен к идее народности, чем к подражанию абстрактной общечеловеческой классики. В этом рождаемому комплексе романтической народности уже заняла свое специальное место "украинская" тема. Ф. Глинка, К. Рылеев, В. Нарижный, А. Пушкин, А. Сомов, О. Погорельский уже в значительной мере романтизировали украинскую историю и этнографию. Довольно быстро сориентировавшись в литературных направлениях, Гоголь готовит и издает две книги своих "Вечеров на хуторе близ Диканьки" (1831 и 1832 гг.).

Ни одна тогдашняя книга на украинскую тематику не имела такого успеха, как "Вечера", и ни одна не была так талантливо сделанной, как "Вечера". Гоголь сознательно шел на создание литературного бестселлера, изучив запросы публики и предлагая ей что-то вроде антиков с "малороссийской" старины. Одновременно в этом был вызов всем до сих пор существовавшим побутописцям Украины-Малороссии, которых рождал тогдашний столичный Петербург как центр империи. Олітературнюючи и эстетизируя украинский быт, историю, обычаи и поверья, Гоголь в определенный образ "продает" свою "старосветскую" Украину империи. По большому счету 22-летний Гоголь и себя клал на алтарь российской государственности. Это был своеобразный колониальный контракт, вроде дьявольского: за имя, за славу платилось тем, что было свое, исконно-оригинальное, народно-национальное. Так осуществлялся разрыв между индивидом и родом. Оплачивалось право на романтично-индивидуалистический эстетизм и великодержавное верно-подданство одновременно. Как отмечал известный украинский поэт и культурософ Евгений Маланюк, это был самый ужасный фаустівський вариант "продажи души черту"...

Своеобразное отчуждение Гоголя от родного, удельного материала не осталось незамеченным и породило множество различных толкований. Российский критик М. Полевой, не зная, кто автор "Вечеров", назвал его "мещанином" и "дворянином", который никогда не выезжал вне свое поместье. Пантелеймон Кулиш, который сначала считал, что русская литература обязана Гоголю введения в нее украинской жизни, позже говорил, что вся украинскость Гоголя - лишь отблеск его впечатлений от народных песен, а художественной и исторической правды в ней нечего искать.

В XX в. имя Гоголя связывается с колониальным мифом об Украине, отождествляется с комплексом так называемого "малороссийства" (Есть. Маланюк). Украинский миф Гоголя, глубоко индивидуальный и одновременно общекультурный, вырастает из его морально-психологической жизненной драмы. Назовем этот сюжет Гоголевої колониальной соглашения бесовским искушением отступничества, или Дьявольским Контрактом с Империей.

Человеку свойственно "выпытывать" смысл этого бытия. Иногда даже докладаючись на черта как руководителя двух миров - реального и ирреального, видимого и сущего. Именно такое "выпытывание" свойственно художественному опыту Гоголя. Гоголь и сам брал на себя роль посредника, будто соединял своих читателей, не только тогдашних, но и будущих, с бесконечностью Божьего провидения, когда спрашивал, знаем ли мы, какой Днепр при тихой погоде, как грустно жить на свете или куда летит "русская" тройка. Вопрос, брошенные скорее к грядущему, что всегда меняется, чем до своих современников, виднокіл которых ограничен.

В общем Гоголь часто приравнивал себя к нулю - "на самом же деле єсьм ноль". А один из ранних своих произведений он подписал четырьмя нулями, как объяснял, за числом нулей в своем имени (Мико0ла Г0г0ль-Ян0вський). Так, с одной стороны, признавал, что и есть, и нет, а с другой стороны, упрямым повторением "зеро" утверждал свою буттєвість. Так и вопросы свои задавал, и произведения свои писал, а потом сжигал, по-бесовски искушая преходящесть дарованного Богом человеческой жизни.

Весь художественный мир Гоголя, в частности раннего, будто стоит на грани бытия и небытия. Такое мироощущение зародилось еще в детстве. Как замечает один из исследователей Гоголя К. Мочульский, в душе Гоголя первобытными были переживание космического ужаса и стихийного страха смерти. На этой языческой основе христианство воспринимается им, как религия греха и наказания, мистерия предвечного человеческого греха, простое человеческое любопытство к тому, что запретное и страшное. На это первоначальное впечатление накладывались мистические страхи, боязнь Страшного Суда, меланхолия как настроение усмирения.

Уже привычно стало говорить, что особенно глубокое впечатление связано в детстве Гоголя с рассказом матери о Страшном Суде, о те казни, которые терпит человек в аду. Какой-то первобытный, еще дохристианский, глубинный ужас перед жизнью, что является лишь покрывалом смерти, остался в нем навсегда. Гоголь, как и барочная человек, весь пронизан мировосприятием, в котором трагически-мистическое переживание скоротечности этого мира сочетается с любовью к материальной плоти бытия.

Следовательно, центром такого необарокового мира Гоголя становится дуализм божественного и дьявольского. Черт, черт - не главный персонаж "Вечеров на хуторе близ Диканьки". Этот образ Гоголь брал из народных поверий и связывал со всем тем франтувато-"чужим", что входило в жизнь вместе с российской бюрократически-имперской системой, например, в личине ревизора, земского заседателя, паничика в "гороховом кафтане", говорит "так причудливо и хитро, как в печатных книжках".

Ба, даже больше: Гоголь в своих "Вечерах" вызвал украинский дух, словно черта из того мира, думая поиграть с самой народностью на светском великодержавному Карнавале. Однако за литературной игрой проступила тайна священного промысла (а им бесспорно была и сокровенность национального). И Гоголь застыл на грани своего и чужого, божественного и дьявольского, словно перед Вием, маскируясь и скрываясь, то выдавая себя за украинского хуторянина, народного оповідника пасечника Рудого Панька, то стремясь быть "национальным русским писателем". Маскировка, шутовство, раздвоение - средство переворачивания господствующего, правящего, иерархически высшего, способ разрушить официальную картину эпохи и ее событий, как убеждает нас Михаил Бахтин. Так вот - это модель поведения "низовой", колониальной человека относительно центра, империи. И в этом, очевидно, природа гоголевского смеха как украинского национально-культурного феномена. Однако другой, отмечен нами сторону гоголевской мифологии, а именно - колониальный контракт, в котором она читается, заставляет рассматривать произведения Гоголя под особым углом зрения, через следы "высшего" официальной культуры, что присутствует в его текстах, даже бессознательно. "Высшее" официальная, имперская идеология углубляет разницу между провинцией и центром, превращает Украину или Малороссию, как ее тогда часто называли, на литературный топос, то есть место, которое не обязательно имеет свою автономную ценность и характерность, а имеет определенную специфическую окрашенность только с точки зрения целого, скажем, как демонстрация "красоты украинской степи", добродушного нрава, или "неправильной" речи "хохла" и т.д.

Угроза превращения "Вечеров" в такой себе китч особенно велика (в значительной степени именно так гоголевский "Сорочинская ярмарка" и воспринимается в массе). И только тот "вдумчивый читатель", к которому апеллирует Гоголь, видит глубокую неоднозначность изображаемого им мира, прочитывает то нарастание демонического начала, которое делает "Вечера" не только смешными, но и зловещими.

Демонізм превращает эти произведения на лабиринты и пропасти, где сталкиваются бесконечные знаки дьявола и Бога, где разворачиваются оппозиции - "две души", украинская и имперская, женская и мужская природа, красота и смерть, творчество и безумие, вера и предательство.

Украина, как она встает со страниц "Вечеров", совсем не реально-историческая, и нечего искать в произведениях Гоголя реализма. Если уж реализм, то гротескный, скроенный из фантастики, барочный, основанный на сочетании несочетаемого. Так вот, и Украина его "Вечеров на хуторе близ Диканьки" - гротесковый край, где собраны почти опереточні любовные пары, персонажи народного анекдота, вертепа, нечистая сила, романтически-мистические и фантастические образы-символы, включая отсутствующим в украинском фольклоре королем гномов Вием.

Близость и взаимную проницаемость бесовского и человеческого, присущие украинскому фольклору, Гоголь трактует как утверждение постоянной и пожизненной борьбы двух сил - Бога и дьявола. Если представить себе сценически эту борьбу, напрашивается аналогия с мистерией - средневековым театральным действом, где за душу человека борются персонифицированные маски-аллегории злых и добрых духов. Ранние повести-сказки из "Вечеров на хуторе близ Диканьки" напоминают также старинный украинский вертеп - популярный народный кукольный театр, где на верхнем ярусе разыгрывались мистерия о рождении Христа, сцены из Священного Писания, а на нижнем - сценки из жизни с участием Храброго Запорожца, Хитрого Жида, Ляха-хвастуна, Смешного Черта, Велемовного Дьяка. Так же за реальными картинками из народной жизни в "Вечерах" проступало заднее фон священной борьбы Добра и Зла.

Такое мироощущение опиралось прежде всего на народную демонологію, проявленную в народных сказаниях, поверьях и т. п. Примечательно, что в украинской народной мифологии черт и вообще бесовское часто комически окрашенные, однако получают серьезный морализаторский акцент, в частности, тогда, когда о бесовские искушения переповідається слушателям. Демоническое начало также переходит из народной демонологии и сочетается с христианскими идеями в различных ересях, близких к гностицизма.

В общей человеческой культуре сатанизм и демонізм приобретали также индивидуалистического богоборческого содержания. Этот байронічно-лермонтівський демонізм получил особую популярность в русской литературе, выливаясь в итоге в идею богочеловека и право на эксперимент с миром сущим.

Еще одна культурная традиция впитывала в себя демоническую мистику и фантастику и в конечном итоге витворювала зловеще-романтическую фантастику. Так, к примеру, в немецких писателей-романтиков Тика, Гофмана сказочный черт становится воплощением мирового зла, а трагедия человеческой жизни вырастает из демонизма человеческого образа, с двойной натуры человека, а также с проклятие человека, что продается дьяволу. Именно эту последнюю органично впитывает в себя психологическая натура Гоголя, "хвостики душевных настроений" которой он воплотил в своих "Вечерах".

Чертовщина, дьявол, бес - все это знаки иррационального, потустороннего, знаки переступания грани в человеческом мире гоголевских героев. Оно (потустороннее) постоянное в произведениях Гоголя, только убирает различные формы. Такой черт - обыденный соседа человека, даже двойник, нечистая сила, что живет в другом, параллельном мире, и мертвые души, что, наоборот, живут в этом мире, оборотни-ведьмы, являются посредниками между двумя мирами, и Ресниц, колдун, дьявол - как центральный образ, то место, куда сворачивается весь человеческий пространство. Причем, время - как нечто священное и хорошо, поскольку он течет и в его кругообороте погибает чортовая сила (или после третьих петухов, с рождением Нового года). Зато пространство, ландшафт - дьявольский, он имеет "низ" и "верх", но не может сбросить с себя того Вечного мертвеца, что лежит в глубине земли и грозит перевернуться ("Страшная месть"). Лишь иногда "мертвые души" (уже не фарсово-комично, как черт в "Ночи под Рождество", а буднично-зловеще, как в одноименном произведении) участвуют в собственно человеческих контрактах. Итак, имеем особый межевой мир человеческого и бесовского, проходимец (ибо "мир" - свет Божьего присутствия!) Гоголевских "Вечеров". Такое межисвіття (пограничный мир) и является той реальностью - социальной, психологической, национальной, в которой живет колониальная человек.

Межисвіття усиливается, зловісніє при встрече с демонической силой Центра, Города-Химеры в "Петербургских повестях" Гоголя. "В долине, словно в яме, на багнищі огород мечтает", писал о имперскую столицу как о містомарення Шевченко.

А пока-что, в "Вечерах", черт играется, и Гоголь играется. Сам Гоголь до конца жизни порой шутливо, иногда серьезно называет черта "общим приятелем". Бесовское бессознательно "водит" героями Гоголя, есть специальные места (заколдованные места) и особое время, например, против Рождества и на Ивана Купала, когда напіввідкривається священная ось бытия и извечная борьба сил зла и добра становится особенно ощутимой. Так же бесовское начало пронизывает родовые отношения: ведьма может быть матерью, даже особо богомільного мужа (Вакулы), а отец - злым волшебником, как в прекрасной черноглазой Катерины из "Страшной мести".

Женщина, как неоднократно свидетельствуют персонажи Гоголя - источник бесовского начала. Так отзываются апокрифические народные предания об извечной греховности женщины, которая поддалась искушению змея и тем повергло весь мир в ад человеческого греха. Так же красота, "горячий" девичий вид ("чертовски хороша"), девичья любования собой, как, например, Оксаниное перед зеркалом ("Ночь против Рождества"), - все это обозначено, особенно в литературной романтической традиции, чарами обольщений, греховностью переступания грани, что отделяет человеческое божественное начало и бесовскую заблуждение. Напоминание о извечный человеческий грех женского тела в целом лежит в основе многих мистических видений Гоголя.

Межевой мир человеческого и бесовского несет в себе неизбежность страшной мести. Веселый Карнавал оказывается лишь одной из масок Апокалипсиса. Так время, замирая от страха, словно перед незмигним взглядом железной маски Вия-Апокалипсиса, порой играя силой и могуществом, как лицо, причастное к сильному народа, Гоголь чувствует себя человеком, которому даровано "иметь" своего беса. Ведь черт, по его словам, "так близок к человеку, что без церемонии садится на него верхом и правит им, как одним из наиболее послушных лошадью, заставляя его делать глупости за глупостями". При чем, суетных парней своего времени Гоголь называет "щиглями", они незнакомы с чертом именно потому, что сами неинтересны для него. Так вот, чертовщина Гоголя - признак патриархального, природного и сильного состояния и человека, и народной жизни, что им, безусловно, является для него старосветская Украина. Примечательно, что не только кузнец Вакула оседлал черта, но и Тарас Бульба танцует, сидя на своем коне, что зовется Чертом.

Что-то немного бесовское ассоциировалось и с самим Гоголем, небольшим, белокурыми, со смешным хохолком ("хохолком"), похожим на петушка, каким увидели его в Москве и Петербурге. Русский писатель С. Аксаков, в частности, говорил, что с первого впечатления ему показалось в Гоголе "что-то хохлацкое и лукавый". "Хохол" - такую снисходительную характерное название чего-то окраинного, несколько плутовского доставали украинцы в Российской империи. Собственно, "хохол" - это и есть то имя, что его получали в результате колониального контракта.

Есть. Маланюк говорит о постепенном перерастании Гоголя Гоголя, об отмирании его национальной украинской души и замену ее новой душой - русски, что сопровождается "моральной смертью", "разрывом с органическим целым", а это означало "механически розплистися в аморфной неокресленості "России".

Однако, думается, ни полного отмирания, ни постижения новой национальной души в Гоголю не произошло. Он остался украинцем в России, колониальной человеком в Империи. И, возможно, наиболее ярко воплотил характер не "имперской", а именно "колониальной" человека. Имя такого человека - "хохлик". Что, кстати, тождественное игривом "чортику", но не дьяволу, с которым ассоциируется Империя.

Как прозірливо замечает Есть. Маланюк, Гоголь как аналитик "как-то уж автоматически, отразил исторический процесс разложения своего общественного слоя - украинского дворянства", бывшей ведущей слои народа" (...) Следствием затраты духа и омертвение души - человек Гоголя становится калекой, уродом, карикатурой человека, и в ту пустую оболочку бывшей Человека входит "черт" того или иного порока, "нечистая сила", которую так остро ощущал Гоголь и с которой, как мог, всю жизнь боролся, так же крестом и молитвой, как и своей - всегда к Богу направленной творчеством".

Так, уже в "Вечерах" гениальность и врожденная нравственность и богобоязненность Гоголя побуждают его "выкупать" свою Малороссию, которую он по-настоящему любил, вместе с ее поэтичностью и историей. Уже вторая часть его "Вечеров" пронизана зловещим нарастанием чувства греха, а в "Ночи под Рождество" Гоголь своеобразно кодирует (как это неоднократно он делает в своих предисловиях) мотив очищения, освобождения от бісівщини. Преосвященный архиерей, любуясь Вакулиной домом и женщиной с младенцем, будто освящает присутствие божественного в этом пройнятому бісівством мире. Ведь Оксана повторяет в жизни, своеобразно материализует тот образ Пресвятой Богородицы, Матери Божией, который Вакула видел в царских хоромах. Она также компенсирует, очищает "ведьмовскую" природу матери Вакулы - Солохи.

Еще один способ освящения божественного в храме жизни - почти натуралистический портрет черта, обрисован Вакулой "для острастки" набожных людей. Таким образом Гоголь осуществляет ряд дуалистических преобразований, на которых он выстраивает систему образов и коллизий в повестях, помещенных в "Вечерах". Именно "до Бога направлена" духовность искупает греховность контракта с дьявольской силой (Империей), которая проявлялась в надмірі демонизма и бісівщини в гоголевских "Вечерах".

И не только текстуально, но и жизненно Гоголь возвращается в Украину после выхода "Вечеров". Так, в начале 30-х годов писатель переживал период увлечения историей. В частности, особый интерес проявляет он к истории Украины. Чутье истории складывалось у Гоголя не так в тишине библиотек, как вследствие романтично-эстетического переживания прошлого, в частности в случае с историей Украины ему особенно помогают народные песни, о которых Гоголь печатает проникновенную статью. Все это складывается в особый украинофильский настроение и ностальгически-аффективное переживание тоски-бегства Гоголя на Гетманщину (в смысле в Украину). Именно такими настроениями проникнуты письма Гоголя к Максимовичу, будущего ректора Киевского университета, а в 1833 году - преподавателя Московского университета.

Этот побег (которая, однако, не осуществилась, в отличие от многих других - в Германию, в Италию) имела свою предысторию. Еще со времен учебы в Нежинской гимназии князя Безбородко, которая была оплотом воспитания и формирования верноподданного малороссийского дворянства, Гоголь, как и много других молодых людей, воспитывался на идеалах служения "государственности", лелея легенду о петербурге ("во сне и наяву мне грезится Петербург, с ним вместе и служба государству", писал он тогда в письмах). Однако после встречи с Петербургом, который Гоголь называет подчеркнуто "наш Петербург", он культивирует новую утопию - прекрасной, "бедной моей Украины". Петербург - "куча накиданих друг на друга домов, шумных улиц, кипучей меркантильности", "этой ужасной кучи мод, парадов, чиновников, диких северных ночей, блеску и пошлой бесцветности". Киев взамен - "прекрасный, древний, обетованный", "увенчанный урожайными садами, подпоясанный моим южным, прекрасным небом, упоительными ночами, где гора обсыпана кустарниками, с своими как бы гармоническими обрывами, и мой чистый и быстрый , мой Днепр, что ее омывает". Так, на расстоянии, в сопоставлении с другим, формируется двойной зрение Гоголя ("припорція", как сказал бы Вакула "ученым" языком): здесь (на чужбине) и там (где "мое").

Романтическая идеализация Украины словно компенсировала прагматический подтекст выхода "Вечеров". Как признавался сам Гоголь, он как человек был весь соткан из противоречий. "Никто тогда не был похож больше на итальянских художников XVI ст., которые были одновременно гениальными людьми, благородными, любящими натурами и глубоко практическими умами", - замечал П. Анненков.

Однако помимо изложенных выше коллизий, связанных с сюжетом колониального контракта, можем говорить и о глубокий ритуальный подтекст появления "Вечеров на хуторе близ Диканьки". Издание "Вечеров" мало ініціаційний характер для самого Николая Гоголя. В такой способ он доставал имя, поднимался с того мертвого "безмов'я" и неизвестности, которые для него еще из нежинских времена были особенно невыносимыми. Мотивы инициации - уже на уровне тематическом - озвучиваются, проясняются в сборнике "Миргород" (1835), что является, как отмечает сам Гоголь, продолжением "Вечеров". Дьявольский контракт, векторно направлен из Петербурга в Украину, в другом, обратном направлении, с точки зрения трансформированной, цивилизованной украинскости предстает у Гоголя Культурной инициацией.

Повесть "Вий" можно рассматривать как ключевой сочинение на тему инициации - ритуального посвящения, которого в архаических, родовых обществах подвергались молодые ребята на пороге самостоятельной жизни и половой зрелости. Основная идея инициаций как обряда посвящения - так называемая "временная" смерть: подросток должен "умереть", чтобы потом воскреснуть мужем. Инфантильная неопределенность изменяется родовой принадлежностью. Обряд инициации тесно связан с представлениями о смерти, они неразделимы.

Почти подобно тому, как подростки в архаических обществах, Хома Брут также вынужден переживать серию испытаний. Гоголь воспроизводит этот контекст, сближая повесть "Вий" со структурой волшебной сказки. Так, как в сказках, в повести говорится о трех "богатырей" - богослова Халяву, философа Хому Брута и ритора Тиберия Горобца, о том, как они в поисках пищи для пропитания заблудились и попали на хутор к бабы (бабы-яги), в которой "и печь не топилась сегодня"; которые клялись, что ничего не украдут, но все же украли; о герое, который попадает на "тот" свет, три ночи терпит испытания, должен спасти сотникову дочь, изгнать злого духа, что вселился в прекрасную панночку-ведьму.

Повесть "Вий" вся пронизанная эротизмом. Это юношеское переживание страха перед демонической силой красоты, страсти, женского тела. Такая "томительно-страшное наслаждение", которую испытывает Хома, скача с ведьмой на спине, такой страх смерти, что его возбуждает вид прекрасной панночки в гробу. Кстати, это своеобразная модификация сказочной "спящей красавицы". Итак, в пустой церкви Хома Брут три ночи подряд не только читает молитвы, но и борется с собственными искушениями.

В конце концов - человек слаб, ему свойственно любопытство к тому, что есть "по ту сторону" жизни. Фома взглянул на Вия - и тут же вылетел дух из него от страха". Хома Брут погиб, потому что испугался, - так наивно объясняет его смерть новоиспеченный философ Тиберий Горобец, не подозревая, что ему так же придется расплачиваться за право познать этот мир и иметь собственное имя (дьявольский знак, которым он обозначен, - его несобственное, римское имя Тиберий).

Итак, Хома Брут не прошел инициации и погиб. А возможно, Хома Брут пережил "промежуточную" ритуальную смерть и возродился в образе дьячка Фомы Гордеевича, из уст которого мы слышим не одну историю у Гоголя в "Вечерах"?

Мотив индивидуализации, или инициации в одной из самых известных повестей Гоголя "Тарас Бульба" приобретает уже героического содержания. Нет "лучшей науки для молодого человека, как Запорожская Сечь", - так думает Тарас Бульба, так говорят его гости. Юношеский дух товарищества, общества запорожского близок к тому, что культивировался бывшими выпускниками Нежинского лицея, которые собирались в начале 30-х годов в Петербурге. Повесть "Тарас Бульба" сначала была опубликована в сборнике "Миргород" (1835); второй, переработанный ее вариант датируется 1842 годом. Оба варианта отличаются не только объемом (второй значительно более пространный), но и основным пафосом, основной концепцией.

В редакции 1835 года Гоголь куда больше был склонен поэтизировать запорожское братство как "тесный круг школьных товарищей", как средоточие молодецкой свободной республики, где каждому "все равно где воевать, только бы воевать, потому что не пристало благородному человеку жить на свете, не воюя". Возникновение Запорожской Сечи молодой Гоголь тесно связывал с особым местом и особой ролью Украины как пограничья - "все это придавало какого-то свободного, широкого размаха их подвигам и воспитало упрямство духа", что и определило колоритность характера Тараса Бульбы. Гоголь сравнивал всю историю средних веков с периодом юности, которой свойственны резкая игра контрастов, чудесная отвага, красочность и яркость. Именно с характером средних веков связан и особый ідеологізм "Тараса Бульбы".

В статье 1832 года "Взгляд на составление Малороссии" Гоголь отмечал, что именно казачество является "зародышем политического тела, основой характерного народа", который держится на "чистоте своей религии".

Итак, основу его повести "Тарас Бульба" прежде всего политически-идеологическое. Речь-о единстве и целостности политического тела народа. Такой высокий смысл трагического тона эпопеи, что ею становится "Тарас Бульба". Повесть не заканчивается сценой убийства отцом сына Андрея, хотя могла бы, как это мы видим у Проспера Мериме ("Матео Фальконе"), где на самой высокой ноте звучит романтический трагизм родительского наказания.

Родовая тема, которая так сильно звучит в повести Гоголя, определила и характер тех героических испытаний, или инициаций, которые переживают оба Тарасу сыновья. Предательство Андрия в первой редакции Гоголь трактует около того страстно-невыносимого беспокойства молодости, что тянет в пропасть Фому в "Вієві". К этому добавляется рыцарско-средневековая готическая романтика преклонение перед женщиной - "женщина средних веков является божеством", писал Гоголь. Так, прекрасная полька все больше теряет черты обычного человека, превращаясь в воспаленном воображении Андрея на серафима, на "небесное создание", "которое, казалось, для чуда было рождено". Предательство Андрия в первой редакции близка к рыцарскому экстатического самоотречения, до сомнамбулизма, ведь и в бою Андрей не воюет, он - боится "страшного отца". Зато для Тараса Бульбы измена Андреева - искушение дьявольское. "Ишь, чертово семя, ты таки свое взяло! Породил же тебя черт на позор всему роду!" - восклицает он, узнав о перевоплощение Андрея в "славного рыцаря" польского.

Таким образом, убивая сына, Тарас фактически отвоевывает его у злого духа, возвращает его себе, своему роду. "Ты думал, что я отдам кому-то свое дитя? Нет! Я тебя породил, я тебя и убью!", - говорит он в первой редакции, в которой хоронят Андрея по-рыцарском, по-родовом. Во второй же редакции Андрей остается непогребенным - Тарас с Остапом бросаются просто в новый бой защищать общество: авторский акцент переносится на расплату за предательство христианской веры и братства.

Так, в повести в полную силу звучит родовая тема - именно род является основой нации. Запорожское братство тем и примечательно, как свидетельствуют седовласые старшины, что "все из одного гнезда", "все братья родные". Тройная жертва Тараса Бульбы за честь рода - это своеобразная символика сакральной жертвы за род человеческий. Так, Отец убивает Сына (Андрея), Отец принимает смерть Сына (Остапа), и в конце концов Отец превращается в Дух, что должна противостоять "своей сверхъестественной силой" всему враждебному антихристианском миру, как это мы видим в последней сцене повести. Родовая жертва приобретает сакрального содержания, відсвічуючись христианской Троицей: Бог-Отец, Бог-Сын и Бог-Дух.

Гоголевские инициации как один из символически-биографических кодов в "Вечерах на хуторе близ Диканьки" в самом общем плане имели цивилизационный характер. Жертвуя "окраинным", Гоголь видел Украину цивилизованной и культурной, в кругу других історіогенних и історіотворчих народов. Временная ее смерть и Дьявольский контракт становились лишь формой "окультуривания". Однако цена такой культурности, по Шевченко, эта "лепта вдовицы престолу-отечеству", равна целому национальному бытию, ибо

Не зарежет отец сына,

Своего ребенка,

За честь, славу, за братство,

За свободу Страны.

Не зарежет - викохає

Да и продаст в разницу

Москалю...

Так исчезает бравада Вечного Возвращения. Зато Дьявол становится на грани Святого круга - того пресветлого народного мира, куда Гоголь пытался не пустить чертовщина. И родовой Родительский закон меняется на Товарный закон, на Бесконечный Колониальный Контракт, который звучит так: "чтобы быть славным, стань на сторону сильнейшего". Так маски малороссийского пасечника Рудого Панька, русского писателя Гоголя и украинского шляхтича Гоголя-Яновского встречаются с маской Антихриста на сцене национального бытия. Какая из них собственно гоголевская? Кто знает?

Тамара Гундорова

Книга: Николай Гоголь. ВЕЧЕРА НА ХУТОРЕ БЛИЗ ДИКАНЬКИ

СОДЕРЖАНИЕ

1. Николай Гоголь. ВЕЧЕРА НА ХУТОРЕ БЛИЗ ДИКАНЬКИ
2. ЧАСТЬ ПЕРВАЯ Предисловие
3. Сорочинская ярмарка
4. Вечер против Ивана Купала
5. Майская ночь, или утопленница
6. Потерянная грамота
7. ЧАСТЬ ВТОРАЯ Предисловие
8. Ночь перед Рождеством
9. Страшная месть
10. Иван Федорович шпонька и его тетушка
11. Заколдованное место

На предыдущую