lybs.ru
Живой язык не имеет грамматики. / Иван Франко


Книга: Николай Гоголь. Мертвые души


Николай Гоголь. Мертвые души

Книги почтой:

www.bohdan-books.com

OCR & spellcheck

Леша Панчук

http://fmm51.org.ua/

ГОГОЛЕВСКИЙ ПЕРИОД УКРАИНСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

Мы назвали статью "Гоголевский период украинской литературы" не в противовес известным "Очеркам гоголевского периода русской литературы" М.Г.Чернишевського, а для суголосності, так и мы должны утверждать, что Гоголь - один из величайших украинских писателей, которые разбудили в нас осознание нас самих", - как Шевченко, так и Гоголь.

Отгадку таинственности трагедии Гоголя и нахождения отмычки к секретам его творчества надо, в значительной мере, искать в Украине. Вчитайтесь, в каком контексте и когда Гоголь употребляет понятие "Русь" и "Россия". Кажется, ни в коем случае он не отождествляет их. И даже, когда "Мертвые души" называет "русской поэмой", то все же не "российской". Где у Гоголя есть понятие "Русь" или "Русская земля", там есть и Украина. Где Россия - там только Россия. Бинарную оппозицию "родина" - "чужбина" у Гоголя и Шевченко чрезвычайно тонко подметил Юрий Барабаш, выяснив, что "ностальгия стала общим лейтмотивом петербургского периода их жизни", что именно Петербург обеим открыл глаза на Украину, пробуждал и обострял национальную память, способствовал национальной самоидентификации Гоголя и Шевченко.

Понятное дело, оппозиция "родина" - "чужбина" у Гоголя предстает по-другому, чем у Шевченко. Влечение к родной Васильевки, Киева, Украины, повышенный интерес к национального быта, традиций, песен, историй, героических подвигов предков, чего он не нашел в "северной Пальмире", которая для него - "чухонська сторона", "пространство висхлого болота". "Что же, идешь или нет? - спрашивает Гоголь Максимовича. - Влюбился же в эту старую бабу Москву, от которой, кроме щей да матерщины, ничего не услышишь". Но империя не позволила Гоголю выехать к новосозданного Киевского университета, а назначила его адъюнкт-профессором всеобщей истории Петербургского университета. И Гоголь завял.

Именно в это время он начинает работу над "Мертвыми душами". Поэма покоробила не только Россию, но и Украину. На козлах украинского колеснице сидели те же Собакевичі, Ноздрьови, Манілови, и кого можно было догнать и опередить с такими "джигитами" на главе? Да и имена их добытые где-то с казацкого запасника прозвищ - Собака, Ноздря, Мана, Коробочка.

Гоголь не мог ни в России писать о россии, ни в Украине об Украине. Империю впавшим ночь, мрак, а художнику нужен был светлый фон на котором русская ночь увиразнювалася бы контрастами. И за такое фон он выбрал Европу - Италию, Рим, "родину его души". Об Украине он мог писать и в России, потому что она была ярким фоном для просветления истории своего народа, для сопоставления: такие мы были и вот такими стали, были Тарасами Клубнями, а стали Иванами Івановичами и Иванами Никифоровичами. Гоголь преподнес под глазами украинского панства зеркало, но, увидев в нем собственные рожи, оно начало пенять на зеркало.

Загадку Гоголя видели и в стиле его письма. И здесь отгадка в Украине В России он говорил на языке образов, суть которых не часто удавалось выяснить даже профессиональным критикам. Это была речь барочная - такая естественная для человека, получившая образование в Украине. Он говорил символами и эмблемами, аллегориями. И если его "Мертвые души" - самая универсальная аллегория, то все предыдущие произведения, как украинской, так и российской тематике, - это промежуточные аллегории, эмблемы, отдельные штрихи к "Мертвых душ". Гоголь искал универсальный образ и нашел его. Мы можем говорить о разной мере таланта и его разнонаправленность, но художественное мышление Гоголя, как и Сковороды или Котляревского, сформированное барочной эстетикой и поэтикой. И когда под этим углом зрения посмотреть На художественную "практику Николая Гоголя - перестает существовать еще одна "загадка".

Но, кроме языкового стиля писателя, есть еще и стиль человеческой души и стиль целостной творчества, что следует из этой души. И каким различным не был бы творческий стиль Ивана Котляревского, Тараса Шевченко и стиль Николая Гоголя, является фактор, что объединяет их непохожесть в национальную целостность. Речь идет об их украинский патриотизм. Однако у Гоголя он особенный: это, прежде всего, утверждение уважения украинца к своей душе как национального феномена, Гоголем и открытого. И неважно, что это идиллические "Старосветские помещики", героический "Тарас Бульба", фантасмагорический "Вий" или "Ночь против Рождества".

Вот строки из письма Гоголя к Щепкина после постановки "Ревизора": "Все против меня. Малейшая тень истины - и против тебя восстают, и не один, а целые сословия".

"Ревизор" возмутил Россию, и 1836 года Гоголь покидает ее. Он еще в Европу, где проводит почти пять лет. Аж в конце 1841 года Гоголь возвращается в Россию, чтобы напечатать "Мертвые души", и вновь бежит из нее на целых пять лет, живя преимущественно в Риме. С расстояния он чувствовал Россию точнее и острее, вплоть до нервных встрясок и бросание в крайности в последние годы его жизни. Гоголь, как и Шевченко, провел в России, в Петербурге, около пятнадцати лет. Шевченко сквозь решетку мерещился садок вишневый коло хаты в Украине, а Гоголь, глядя на Неву, видел удивительный Днепр, могучий своим широм, что его и до половины не каждая птица может преодолеть. Романтические видения и гиперболы двух гениев народа соизмеримые по силе любви к Украине. Шевченко показал, кто Украину душит и распинает; Гоголь показал, кого в Украине бьют.

Шевченко жандармы по приказу царя посадили на десять лет в Оренбургские степи тянуть солдатскую лямку, а Гоголь около пятнадцати лет провел в Европе, где отогревал душу, и даже сам царь заботился о его заграничным бытом, особенно во время поездки к Святым местам. Это то, что отличало Шевченко и Гоголя.

Когда умер Гоголь, многим казалось, что он в летаргическом сне, с улыбкой на устах и приплюснутым правым глазом. (Существуют даже полуфантастические рассказы: якобы бренных останков при перезахоронении Гоголя было замечено, что крышку его гроба изнутри поцарапано и поврежденные, а тело лежало ничком, и этот факт как бы подтверждает версию о летаргический сон писателя; будто он, проснувшись, делал отчаянные попытки спастись.) Впрочем, мистический туман вокруг Гоголя никогда не рассеивалась, и, возможно, только на родной земле душа его по-настоящему проснется из летаргии и безошибочно, как Вий, укажет: вот они, те, что перенимают черт знает какие бусурменські обычаи, гнушаются родного языка, изменяют побратимстве, веру, родину - вот они! - "отцы отечества чужого", подлые рабы и холуи.

Ведь всей своей сутью Гоголь - наш, украинский, и в его произведениях сконцентрирована могучая духовная сила, огромная жизненная энергия, которая вечно будет работать на Украину.

За Василием Яременко

МЕРТВЫЕ ДУШИ

Поэма

Том первый

ГЛАВА И

В ворота гостинице губернского города NN въехала довольно красивая рессорная небольшая бричка, в какой ездят холостяки: отставные подполковники, штабс-капитаны, помещики, имеющие около сотни крестьянских душ, словом, все те, кого называют господами средней руки. В бричке сидел господин не красавиц, но и не плохой с себя, ни слишком толст, ни слишком худой; нельзя сказать, чтобы стар, однако и не так, чтобы слишком молод. Въезд его не наделал в городе совершенно никакого шума и не сопровождался ничем особенным только два русские мужика, стоявшие у дверей кабака напротив гостинницы, сделали некоторые замечания, которые касались, в конце концов, более экипажа, чем того, кто сидел в нем. "Ишь ты", сказал один другому: "вон какое колесо! как ты думаешь, доедет то колесо, если б случилось, в Москву или не доедет?" - "Доедет", - отвечал второй. "А вот до Казани, я думаю, не доедет?" - "В Казань не доедет", ответил второй. На этом разговор и закончился. И еще, когда бричка подъехала к гостинице, встретился молодой человек в белых канифасовых1 панталонах, весьма узких и коротких, во фраке с претензией на моду, из-под которого видна была маніжку, застегнутую тульской булавкой с бронзовым пистолетом. Молодой человек обернулся назад, посмотрел экипаж, придержав рукою картуз, чуть не слетел от ветра, и пошел своей дорогой.

Когда экипаж въехал на двор, господин встретил трактирный слуга или половую, как их называют в русских трактирах, резвый и юркий до такой степени, что даже нельзя было рассмотреть, какое у него было лицо. Он выбежал проворно, с салфеткой в руке, сам длинный и в длинном демікотонному2 сюртуке со спинкой чуть не на самом затылке, стряхнул волосами и повел проворно господина вверх через всю деревянную галдарею показывать ниспосланный ему Богом покой. Покой был определенного рода; ибо гостиница была тоже определенного рода, то есть именно такая, какие бывают гостинице в губернских городах, где за два рубля в сутки проезжающие имеют спокойную комнату с тараканами, выглядывающими, как чернослив, из всех углов, и дверью в соседнее помещение, всегда заложенными комодом, где устраивается сосед, молчаливый и спокойный человек, но очень любознательная, интересная знать все подробности проходящего. Внешний фасад гостинницы отвечал ее середине: она была очень длинна, в два этажа; нижний не был штукатурен и оставался в темно-красных кирпичиках, еще более потемневших от лихих перемен погоды и бруднуватих уже самих по себе; верхний был выкрашен неизменной желтой краской; внизу были лавочки с хомутами, веревками и баранками. В краеугольной из этих лавочек, или, лучше, в окне помещался збитенщик3 с самоваром красной меди и лицом так же красным, как самовар, так что издали можно было подумать, что на окне стояло два самовары, если б один самовар не был с черной, как смоль, бородой.

Пока приезжий господин осматривал свою комнату, внесены были его пожитки: прежде всего чемодан из белой кожи, немного потрепанный, чем показывал, что был не в первый раз в дороге. Чемодан внесли кучер Селифан, низенький человек в полушубке, и лакей Петрушка, мужчина лет тридцати, в просторном приношеному сюртуке, как видно с барского плеча, мужчина немного суровый на вид, с очень крупными губами и носом. Вслед за чемоданом внесен был небольшой ларчик из красного дерева, выложенная кусочками карельской березы, сапожные колодки и завернутая в синюю бумагу жареная курица. Когда все это было внесено, кучер Селифан отправился в конюшню возиться около лошадей, а лакей Петрушка стал улаштовуватись в маленькой прихожей, очень темной конурці, куда уже успел принести свою шинель и вместе с нею какой-то Свой собственный запах, который был передан и принесенному вслед за этим мешке со всяким лакейским туалетом. В этой конурці он приладил к стене узенькое триноге кровать, накрыв его небольшим подобием матраса, втовченим и плоским, как блин, и, может, так же обмащеним, как блин, который ему посчастливилось исправить у хозяина гостинницы.

Пока слуги справлялись и возились, господин пошел в общую залу. Какие бывают эти общие залы - всякий проезжий знает очень хорошо: те же стены, выкрашенные масляной краской, потемневшие вверху от дыма трубок и залосненные снизу спинами разных проезжающих, а еще более здешними купеческими, ибо купцы в торговых дня приходили сюда вшестером и всемером выпивать свою известную пару чаю4, и сама закурена потолок, и сама задымлена люстра со множеством висящих стеклянных сосулек, которые прыгали и звенели всякий раз, когда половой, бегал по истертым клейонках, покачивая ловко подносом, на котором сидела такая же множество чайных чашек, как птиц на морском берегу, те же картины во всю стену, рисованные масляными красками, словом, все то же, что и везде; только и разницы, что на одной картине изображена была нимфа с такими огромными грудями, каких читатель, пожалуй, никогда не видел. А впрочем, подобная игра природы случается на разных исторических картинах, неизвестно в какое время, откуда и кем привезенных к нам в Россию, иной раз даже нашими вельможами, любителями искусств, накупили их в Италии по совету курьеров, которые везли их. Господин скинул с себя картуз и розмотав с шеи шерстяную, радужных цветов косынку, какую женатым изготавливает своими руками супруга, добавляя и надлежащее наставление как закутуватись, а неженатым - наверное не могу сказать, кто делает, Бог их знает, я никогда не носил таких косынок. Розмотавши косынку, господин велел подать себе обед. Пока ему подавали разные обычные в трактирах блюда, как-то: щи со слойоним пирожком, что его нарочито держат для проезжающих в течение нескольких недель, мозги с горошком, сосиски с капустой, пулярка5 жареная, огурец соленый и непременный слоенный сладкий пирожок, всегда готовый к услугам; покамест ему все это подавалось и разогретое, и просто холодное, он заставил слугу, или полового, рассказывать ему всякие глупости о том, кто государств прежде трактир и кто теперь, и много ли дает дохода, и большой ли подлец их хозяин; на что половой по обыкновению отвечал: о, большой, сударь, мошенник. Как в просвещенной Европе, так и в просвещенной России есть теперь весьма много почтенных людей, которые без того не могут покушать в трактире, чтоб не поговорить с слугою, а иногда даже забавно пошутить из него. А впрочем, приезжий делал не все пустые вопросы; он с чрезвычайной точностью расспросил, кто в городе губернатор, кто председатель палаты, кто прокурор, словом, не прошло ни одного значительного чиновника но еще с большею точностию, если даже не с интересом, расспросил обо всех значительных помещиках, сколько кто имеет душ крестьян, как далеко живет от города, который даже, на удачу и часто приїжджає.в город; расспросил внимательно о состоянии края: не было ли каких болезней в их губернии, пошесних горячек, убійчих каких-либо пропасниць, оспы и прочего такого - и все так обстоятельно и с такой точностью, которая проявляла больше, чем только обычное любопытство. В манерах своих господин имел что-то солидное и сякався чрезвычайно громко. Неизвестно, как это он делал, но только нос его звучал, как труба. Эта очевидно совсем невинная свойство одержала однако ему много уважения со стороны трактирного слуги, так что он каждый раз, когда зачував этот звук, стріпував волосами, випростувався уважительнее и, наклонив с вышины свою голову, спрашивал: не нужно ли чего? После обеда господин выпил чашку кофію и сел на диван, подложив себе за спину подушку, которую в русских трактирах вместо эластической шерсти набивают чем-то чрезвычайно похожим на кирпич и булыжник. Тут начал он зевать и приказал отвести себя в свой номер, где, прилегши, заснул два часа. Спочивши, он написал на клочке бумаги, по просьбе трактирного слуги, чин, имя и фамилию для сообщения куда следует, в полицию. На бумажке половой, спускаючися лестницы, прочитал по складам следующее: коллежский советник6 Павел Иванович Чичиков, помещик, по своим делам. Когда половой все еще разбирал по складам записку, сам Павел. Иванович Чичиков пошел взглянуть на город, которым был, как казалось, удовлетворен, ибо признал, что город никак не уступало другим губернским городам: бросалась в глаза желтая краска на каменных домах и скромно темнела серая на деревянных. Дома были в один, два и полтора этажа, с непременным мезоніном. очень красивым, по мнению губернских архитекторов. Местами эти дома казались затерянными среди широкой, как поле, улицы и нескончаемых деревянных заборов; местами сбивались в кучу, и здесь было заметно более движения народа и оживление. Случались почти позмивані дождем вывески с кренделями и сапогами, кое-где с нарисованными синими брюками и подписью какого-то Аршавского портного; где магазин с картузами, фуражками и надписью иностранец Василий Федоров; где нарисован был бильярд с двумя игроками во фраках, в какие одеваются у нас на театрах гости, выходящие в последнем акте на сцену. Игроки были изображены с нацеленными палками, немного вывернутыми назад руками и кривыми ногами, только что сделавшими в воздухе антраша. Под всем этим было написано: "И вот заведение". Кое-где просто на улице стояли столы с орехами, мылом и пряниками, похожими на мыло; где харчевня с нарисованной толстой рыбиной и встромленою в нее вилкой. Зачастую же видны были почерневшие двухголовые государственные орлы7, которые теперь уже заменены лаконичной надписью: питейний дом. Брук везде был плохонький. Он заглянул и в городской сад, который состоял из тоненьких, что плохо принялись, деревьев, с подпорками внизу, в виде треугольников, очень красиво выкрашенных зеленой масляной краской. А впрочем, хотя эти деревца были не выше камыш, о них было сказано в газетах при; описании иллюминации, что город наш украсился, благодаря заботливости гражданского правителя, садом с тінявих и ветвистых деревьев, которые дают прохладу в жаркий день, и что при этом было очень умилительно глядеть, как сердца граждан трепетали с излишне благодарности и струмили потоки слез в знак признательности к господину градоначальнику. Расспросив подробно будочника, куда можно пройти ближе, как надо будет к собору, к правительственным местам, к губернатору, он отправился взглянуть на реку, что текла посреди города, дорогою оторвал прибитую к столбу афишу с тем, чтобы, пришедши домой, прочитать ее хорошенько, посмотрел пристально на даму неплохой красоты, проходившей деревянным тротуаром, по которой шел мальчик в военной ливрее, с узелком в руке, и еще раз обведя глазами все, будто для того, чтобы хорошо запомнить расположение места, отправился домой прямо в свой номер, поддерживаемый слегка на лестнице трактиры ним слугой. Попив чаю, он сел к столу, велел подать себе свечу, вынул из кармана афишу, поднес ее к свече и стал читать, чуть прищурив правый глаз. Однако достопримечательного немного было в афішці: выставляли драму п. Коцебу8, в которой Ролла играл п. Попльовін, Кори - панна Зяблова, прочие лица были еще менее примечательны, однако же он прочел их всех, добрался даже до цены партера и узнал, что афиша была напечатана в типографии губернского правления, потом перевернул на другую сторону, узнать, нет ли и там чего-нибудь, но, не нашедши ничего, протер глаза, свернул опрятно и положил в свою шкатулку, куда имел обыкновение складывать все, что попадалось. День, кажется, был закончен порцией холодной телятины, бутылкой кислого кваса и крепким сном на все заставки, как выражаются в некоторых местах широкой российского государства.

Весь следующий день посвящен был визитам; приезжий отправился делать визиты всем городским сановникам. Был с заверением почета у губернатора, что, как оказалось, подобно Чичикова, был ни толст, ни худ из себя, имел на шее Анну9, и говорили даже, что был представлен к звезде14; в конце концов, был большой добряк и даже сам вышивал иногда по тюлю. Потом отправился к вице-губернатору, потом был у прокурора, у председателя палаты, у поліцеймейстера, у откупщика, у начальника над казенными фабриками... жаль, что немного трудно вспомнить всех сильных мира сего; но довольно сказать, что приезжий проявил необыкновенную деятельность насчет визитов: он явился даже засвидетельствовать почтение инспектору врачебной управы и городскому архитектору. И потом еще долго сидел в бричке, придумывая, кому бы еще сделать визит, да уж больше в городе не нашлось чиновников. В разговорах с этими властелинами он очень искусно умел польстить каждому. Губернатору намекнул как-то между прочим, что в его губернию въезжаешь, как в рай, дороги все бархатные, и что те правительства, которые наставляют мудрых сановников, достойны большой похвалы. Поліцеймейстерові сказал что-то очень приятное о городских будочників: а в разговоре с вице-губернатором и председателем палаты, которые были еще только статские советники, сказал даже ошибочно дважды ваше превосходительство", что очень им понравилось. Следствием этого было то, что губернатор пригласил его пожаловать к нему того же дня на домашнюю вечеринку, прочие чиновники и себе так же - кто на обед, кто на бостончик12, кто на чашку чаю.

О себе приезжий, как казалось, избегал много говорить; если же говорил, то какими-то общими словами, с заметной скромностью, и разговор его в таких случаях набирала несколько книжных оборотов; что он легковесный червь мира сего и недостоин того, чтобы много о нем заботились, что испытал много на веку своем, претерпел на службе за правду, имел много врагов, которые весили даже на жизнь его, и что теперь, желая успокоиться, ищет избрать наконец место для жительства, и что, прибывши в этот город, признал за непременный долг засвидетельствовать свое почтение первым его сановникам. Вот и все, что узнали в городе об этом новом лице, которое очень скоро не прошла случаю показать себя на губернаторской вечеринке. Приготовление к этой вечеринке заняло два часа времени, и здесь у приезжего оказалась такая внимательность к туалету, какой даже не везде видано. После небольшого послеобеденного сна он приказал подать умыться, и очень долго тер мылом обе щеки, подперев их изнутри языком; потом, взявши с плеча в трактирного слуги полотенце, вытер им со всех сторон свое полное лицо, начав из-за ушей и фыркнув перед тем раза два в самое лицо трактирного слуги. Потом надел перед зеркалом маніжку, выскуб две волосинки, что вылезли из носа, и сразу после этого очутился во фраке брусничного цвета с искрой. Таким образом одевшись, покатил он в собственном экипаже по бесконечно широким улицам, освещенных скупым светом, что где-мигтіло из окон. Однако губернаторский дом был так освещен, хоть бы и для бала; повозки с фонарями, перед подъездом два жандарма, форейторські крики поодаль13, - словом, все как надо. Войдя в зал, Чичиков должен был на минуту прищурить глаза, потому что блеск от свечей, ламп и дамского наряда был страшный. Все было залито светом. Черные фраки мелькали и летали врозь и кучами там и там, как носятся мухи на белом сияющем рафінаді в пору горячего июльского лета, когда старая ключница рубит и делит его на сверкающие грудки перед открытым окном; дети все глядят, собравшись вокруг, любопытно следя за движениями жестких рук ее, что поднимают молот, а воздушные эскадроны мух, здійняті легким воздухом, влетают смело, как полновластные хозяева, и, пользуясь бабьей підсліпуватістю и солнцем, что беспокоит глаза ее, осаждают лакомые комочки, где в одиночку, где густыми кучами. Насыщенные богатым летом, и так на каждом шагу расставляющим лакомые блюда, они влетели вовсе не для того, чтобы есть, а чтобы только показать себя, пройтись взад и вперед по сахарной куче, потереть одна об другую задние или передние лапки, или почесать ими у себя под крылышками, или, подняв обе передние лапки, потереть ими у себя над головою, повернуться и опять улететь и опять прилететь с новыми надоедливыми эскадронами.

Не успел Чичиков осмотреться, как уже был схвачен под руку губернатором, который представил его тут же губернаторше. Приезжий гость и тут не ударил лицом в грязь: он сказал какой-то комплимент, вполне приличный для человека средних лет, имеющего чин не слишком большой и не слишком малый. Когда танцующие пары, установившись, прижали всех к стене, он, заложив руки назад, глядел на них минуты две очень внимательно. Многие дамы были хорошо одеты и по моде, другие оделись во что Бог послал в губернский город. Мужчины здесь, как и везде, были двух родов: одни тоненькие, которые все ухлестывали круг дам; некоторые из них были такие, что с трудом можно было отличить их от петербургских, имели так же весьма чисто, обдуманно и со вкусом причесаны бакенбарды, или просто миловидные, весьма гладко выбритые овалы лиц, так же небрежно подсаживались к дамам, так же говорили по-французски и смешили дам так же, в Петербурге. Другой род мужчин составляли толстые или такие же, как Чичиков, то есть не так чтобы слишком толстые, однако ж и не худые. Эти, наоборот, косо косились и пятились от дам и оглядывались только вокруг, не расставлял ли где губернаторский слуга зеленый стол14 для виста. Лица у них были полные и круглые, на некоторых даже были бородавки, кое кто был и рябуватий, волос они на голове не носили ни челкой, ни буклями, ни на манер "черт меня побери", как говорят французы; волосы у них были или низко подстрижены, или прилизане, а черты лица в основном округлые и крепкие. Это были почетные чиновники в городе. Гай-гай! толстые умеют лучше на этом свете устраивать дела свои, чем худые. Худые служат больше для особым поручениям или только числятся и хиляються туда и сюда; их существование какое-то слишком легкое, эфирное и совсем не надежное. Толстые же никогда не занимают косвенных мест, а все прямые, и уж если сядут где, то сядут надежно и крепко, так, что скорее место затрещит и увігнеться под ними, а уж они не слетят. Наружного блеска они не любят; на них фрак не так мастерски скроенный которую худых, зато в шкатулках - благодать Божья. В худенького за три года не остается ни одной души, не заложенной в ломбард; у толстого спокойно смотри и явился где-нибудь в конце города дом, купленный На имя жены, потом в другом конце другой дом, потом под городом деревенька, потом и село со всеми угодьями. Наконец толстый, послужив Богу и царю заслужив всеобщее уважение, оставляет службу, перебирается и становится помещиком, славным русским барином, хлібосолом, живет, и хорошо живет. А после него снова худенькие наследники спускают, по русскому обычаю, на курьерских все отцовское добро. Нельзя потаїти, что почти такого рода размышления погрузился Чичиков в то время, когда он рассматривал общество, и следствием этого было то, что он наконец присоединился к толстым, где встретил почти все знакомые лица: прокурора с весьма черными густыми бровями и несколько підморгуючим левым глазом так, как будто говорил: "пойдем, брат, в другую комнату, там я тебе что-то скажу, человека, впрочем, серьезную и молчаливую, почтмейстера, низенькой человека, но остряка и философа, председателя палаты, очень здравомыслящего и любезную человека, все они приветствовали его, как старинного знакомого, на что Чичиков уклонявся, немного набок, но не без приятности. Тут же познакомился он с весьма обходительным и учтивым помещиком Маніловим и немного неуклюжим с виду Собакевичем, который с первого раза наступил ему на ногу, сказавши: "прошу простить". Тут же ему всунули карту на вист, которую он принял с таким же вежливым поклоном. Они сели за зеленый стол и не вставали уже до ужина. Все разговоры совершенно прекратились, как случается всегда, когда

Ходя фигурой, он стучал по столу рукою, говоря, если была дама: "пошла, старая попадья!", если же король: "пошел, тамбовский мужик!" А председатель приговаривал: "А я его по усам! А я ее по усам!"

наконец берутся настоящего дела. Хотя почтмейстер был очень разговорчив, но и тот, взяв в руки карты, сейчас же изобразил на лице своем мыслящую физиономию, покрыл нижней губой верхнюю и сохранил такое выражение на протяжении всей игры. Ходя фигурой, он стучал по столу рукою, говоря, если была дама: "пошла, старая попадья!", если же король: "пошел, тамбовский мужик!" А председатель приговаривал: "А я его по усам! А я ее по усам!" Иногда при ударе карт по столу выхватывались выражения: а! была не была, не с чего, так с бубен! - Или же просто восклицания: "черви червоточина! пікенція, или пікандрас! пічурушух пічура! и даже просто: пічук! названия, которыми перекрестили они масти в своем обществе. Кончив игру, спорили, как водится, довольно громко. Приезжий наш гость тоже спорил, но как-то чрезвычайно искусно, так что все видели, что он спорил, а между тем приятно спорил. Никогда он не говорил: вы походили, но вы сводили походить, я имел честь побить вашу двойку, и прочее. Чтобы еще лучше согласовать на чем-нибудь своих противников, он всякий раз подносил им всем свою серебряную с финифтью15 табакерку, на дне которой заметили две фиалки, положенные туда для запаха. Внимание приезжего особенно привлекли к себе помещики Манилов и Собакевич, о которых было упомянуто выше. Он сразу же розпитався о них, отозвав тут же чуть набок голову палаты и почтмейстера. Несколько вопросов, им поставленных, обнаружили в госте не только любознательность, но и основательность; ибо прежде всего расспросил он, сколько каждого из них душ крестьян и в каком положении находятся их имения, а потом уже осведомился, как имя и отчество. За малое время он совершенно успел очаровать. Помещик Манилов, еще вовсе не человек пожилой, имевший глаза сладкие, как сахар, и щурив их каждый раз, когда смеялся, был от него без памяти. Он очень долго жал ему руку и очень просил сделать ему честь своим приездом в деревню, к которому, по его словам, было только пятнадцать верст от городской заставы. На что Чичиков с весьма вежливым склонением головы и искренним пожатием руки отвечал, что он не только с большою охотою готов это исполнить, но даже будет считать за святой долг. Собакевич тоже сказал несколько лаконично: "и ко мне прошу", шаркнувши ногой, обутой в сапог такого исполинского размера, которому вряд ли где можно найти соответствующую ногу, особенно в настоящее время, когда и на Руси начинают уже переводиться богатыри.

На другой день Чичиков отправился на обед и вечер к поліцеймейстера, где с трех часов после обеда сели за вист и играли до двух часов ночи. Там, между прочим, он познакомился с помещиком Ноздрьовим, человеком лет тридцати, ловким мужчиной, который ему после трех-четырех слов начал говорить "ты". С поліцеймейстером и прокурором Ноздрьов тоже был на "ты" и обращался по-приятельски; и когда сели играть в большую игру, поліцеймейстер и прокурор чрезвычайно внимательно рассматривали его взятки16 и следили почти за каждой картой, с которой он ходил. На другой день Чичиков провел вечер у председателя палаты, который принимал гостей своих в халате немного видавшем виды, и в том числе двух каких-то дам. Потом был на вечере у вице-губернатора, на большом обеде у откупщика, на небольшом обеде у прокурора, хотя он, впрочем, стоил большого; на закуске после обедни, данной городским главою17, которая тоже стоила обеда. Словом, ни одного часа не приходилось ему оставаться дома, и в гостиницю он приезжал для того только., чтобы заснуть. Приезжий во всем как-то умел обернуться и показал себя опытным светским человеком. О чем бы не был разговор, он всегда умел поддержать его: шла ли речь о конский завод, он говорил и о конский завод; говорили ли о хороших собаках, и здесь он подавал очень дельные замечания; трактовали о следствие, проведенное казенной палатой - он показал, что ему известны также и судейские проделки; было ли разговор о бильярдной игре - и в бильярдной игре ни давал он промаха; говорили ли о добродетели, и о добродетели рассуждал он очень хорошо, даже со слезами на глазах; о производстве водки, и на водке он знал; о таможенных надзирателей и чиновников, и о них он говорил так, словно сам был и чиновником и надсмотрщиком. И стоит внимания, что он все это умел обволакивать какой-то статечністю, умел, хорошо себя вести. Говорил ни громко, ни тихо, а совершенно так, как следует. Словом, куда ни повороти, был очень порядочным человеком. Все чиновники были довольны приездом нового лица. Губернатор о нем говорил, что он благонамеренная человек; прокурор - что он толковый человек; жандармский полковник говорил, что он ученый человек; председатель палаты - что он знающий и почтенный человек; поліцеймейстер - что он почтенный и любезный человек; жена поліцеймейстера - что он найлюб'язніша и найчемніша человек. Даже сам Собакевич, который редко отзывался о ком-то хорошо, приехав довольно поздно из города и уже совсем раздеться и легши на кровать возле худощавой жены своей, сказал ей "Я, душенька, был у губернатора на вечере, и в поліцеймейстера обедал, и познакомился с коллежским советником Павлом Ивановичем Чичиковым: чрезвычайно приятный человек!" На что жена ответила: "Гм!" и толкнула его ногой.

Такое мнение, весьма лестное для гостя, сложилась о нем в городе, и она держалась до тех пор, пока одна чудная свойство гостя и дело или, как говорят в провинциях, пассаж, о котором читатель скоро узнает, не совсем озадачили почти весь город.

ГЛАВА II

Уже более недели приезжий господин жил в городе, разъезжая по вечеринкам и обедах и таким образом проводя, как говорится, очень приятно время. Наконец он решил перенести свои визиты за город и посетить помещиков Манилова и Собакевича, которым дал слово. Может, к этому побудила его другая, более существенная причина, дело более серьезное, ближе к сердцу... И обо всем этом читатель узнает постепенно и в свое время, если только будет иметь терпение прочесть предлагаемую повесть, очень длинную, имеющую потом развернуться шире и просторнее по мере приближения к концу, венчающему дело. Кучеру Селіфану был отдан приказ рано утром запрячь лошадей в известную бричку; Петрушке приказано было оставаться дома, следить комнату и чемодан. Для читателя будет не лишним познакомиться с этими двумя крепостными нашего героя. Хотя, конечно, они лица не так заметные и второстепенные или даже третьестепенные, хотя главные ходы и пружины поэмы не на них утверждены и разве кое-где касаются и слегка зацепляют их, - но автор любит чрезвычайно быть обстоятельным во всем и с этой стороны, несмотря на то, что сам человек4 русская, хочет быть аккуратным, как немец. А впрочем, это отнимет немного времени и места, потому что немного надо добавить к тому, что уже читатель знает, то есть что Петрушка ходил в несколько заширокому-коричневом сюртуке с барского плеча и имел, по обычаю людей своего звания, крупный нос и губы. Характера он был больше молчаливого, чем болтливой; имел даже благородное наклон к просвещению, то есть чтению книг, содержанием которых не волновало: ему было байдужісінько, это приключения влюбленного героя, просто букварь или молитвенник: - он все читал с равным вниманием; если бы ему подкинули химию, он и от нее не отказался бы. Ему нравилось не то, о чем читал он, но больше самое чтение, или, лучше сказать, процесс самого чтения, что вот, мол, из букв всегда выходит какое-нибудь слово, которое порой черт его знает что и значит. Это чтение происходило в основном в лежачем положении в передней, на кровати и на матрасе, который сделался через такое обстоятельство плескуватим и тоненьким, как лепешка. Кроме страсти к чтению, он имел еще две привычки, которые были его характерными чертами: спать не раздеваясь, так как есть, в том же сюртуке, и носить всегда с собою какой-то свой особый дух, собственный запах, что отгонял несколько жилым покоем, так что достаточно было ему только примостить где-нибудь свою кровать, хоть даже в нежилій дотоле комнате, да перетащить туда шинель и пожитки, и уже казалось, что в этой комнате лет десять жили люди. Чичиков, будучи человеком очень раздражительной и даже в некоторых случаях капризной, потянув в себя воздух на свежий утром нос, только морщился и встряхивал головой, приговаривая: "ты, брат, черт тебя знает, потеешь, что ли. Пошел бы ты хоть в баню". На что Петрушка ничего не отвечал и сразу же пытался взяться за какой-то работы, или подходил с щеткой к развешанному ланового фраку, или просто убирал что-нибудь. Что думал он в то время, когда молчал, - может, он говорил сам себе: "и ты, однако, хорош, не надоело тебе сорок раз повторять то же самое", - Бог ведает, трудно знать, что думает дворовый крепостной в то время, когда его поучает господин. Вот и все, что для первого раза можно сказать о Петрушке. Кучер Селифан был совершенно другой человек... Но автору очень неловко забирать так долго внимание читателей людьми низкого класса, зная по Опыту, как неохотно они знакомятся с низкими сословиями. Такая уж русский человек: хочется ей признаться с тем, кто хотя бы на один чин был выше нее, и шапочное знакомство с графом или князем для него лучше всяких близкие дружеские отношения. Автор даже опасается за своего героя, который только коллежский советник. Надворные советники, может быть, и познакомятся с ним, но те, кто подобрался уже к чинам генеральским, те, Бог знает, может быть, даже бросят один из тех презрительных взглядов, какие бросает гордо человек на все, что пресмыкается у ног его, или, что еще хуже, может, пройдут убійчою для автора невниманием. И хоть какое досадное то и другое, а все же однако надо вернуться к герою. Итак, отдавши нужные приказания еще с вечера, проснувшись поутру очень рано, вимившись, вытершись с ног до головы мокрой губкой, что делалось только по воскресеньям, а в тот день выпало воскресенье, поголившися так, что щеки сделались, как настоящий атлас, гладкие и лоснящиеся, надев фрак брусничного цвета с искрой и потом шинель на больших медведях, он сошел по лестнице, поддерживаемый под руку то с одной, то с другой стороны трактирним слугою, и сел в бричку. С грохотом выехала бричка из ворот гостинницы на улицу. Поп, проходя, снял шляпу, несколько мальчишек в чумазых рубашках простигли руки, приговаривая: "господин, подайте приюте?" Кучер, заметив, что один из них был большой охотник становиться на зап'ятки, хльоснув его кнутом, и бричка пошла прыгать по камням. Не без радости увидели они вдали полосатый шлагбаум, дававший знать, что брукові, как и всякой другой муке, будет скоро конец; и еще несколько раз ударившись довольно крепко головой об верх, Чичиков покатил, наконец, по мягкой земле. И только отошло назад город, как началась, нашим обычаям, всякая всячина по обе стороны дороги: купинки, ельник, низенькие чахлые кусты молодых сосен, обгорелые стволы старых, дикий вереск и тому подобный хлам. Встречались вытянутые веревочкой села, зданиями похожи на старые сложены дрова, покрытые серыми крышами с резными деревянными под ними украшениями наподобие висячих вышитых полотенец. Несколько мужиков как обычно зевали, сидя на лавках перед воротами в своих бараньих тулупах. Бабы с толстыми лицами и перевязанными грудями смотрели из верхних окон; из нижних выглядывало теленок или выдвигала слепую морду свинья. Словом, картины известные. Миновав пятнадцатую версту, он вспомнил, что здесь, по словам Манилова, мало быть его деревня, но и шестнадцатая верста уже пролетела, а деревни все не было видно, и если бы не два мужика, попавшихся навстречу, то вряд ли пришлось бы им попасть в лад. На вопрос, далеко ли деревня Заманіловка, ужик сняли шапки, и один из них, что был умнее и имел бороду клинышком, отвечал: "Маніловка, может, а не Заманіловка?"

- А так, Маніловка.

- Маніловка! а как минуешь еще одну версту, так вот тебе, то есть, так прямо направо.

- Справа? - отозвался кучер.

- Справа, - сказал мужик. - Это будет тебе дорога в Маніловку, а Заманіловки никакой нет. Она зовется так, то есть ее прозвали Маніловка, а Заманіловки здесь совсем нет. Там прямо на горе увидишь дом, каменный в два этажа, господский дом, в котором то есть живет сам господин. Вот тебе и будет Маніловка, а Заманіловки совсем нет никакой здесь и не было".

Поехали отыскивать Маніловку. Проехавши две версты, встретили поворот на проселочную дорогу, но уже и две, и три, и четыре версты, кажется, сделали, а каменного дома в два этажа все еще не было видно. Тут Чичиков вспомнил, что когда приятель приглашает к себе в деревню за пятнадцать верст, то значит, что до него добрых тридцать. Село Маніловка не многих могло привлечь месту своего расположения. Дом господский стоял отдельно на белебні, то есть на возвышении, открытом для всех ветров, каким только вздумается повіяти; склон горы, на котором он стоял, был покрыт подстриженным дерном. На нем были разбросаны на английский манер две-три клумбы с кустами сирени и желтой акации; пять-шесть берез небольшими купами кое-где возносили свое мелколиственный, жиденькое корни. Под двумя из них была видна беседка с плоским зеленым куполом, деревянными голубыми колоннами и надписью "храм уединенных размышлений", чуть пониже пруд, покрытый зеленью, что, впрочем, нередкость в аглицьких садах русских помещиков. Под этой горой, и отчасти на самом склоне, темнели вдоль и поперек серенькие бревенчатые избы, которые герой наш, неизвестно по каким причинам, в ту ж минуту принялся считать и насчитал более двухсот; нигде между ними ни деревца, или какой-нибудь зелени; везде выглядывали сами только брусья. Вид оживляли две бабы, которые, картинно подобравши юбки и підтикавшись со всех сторон, брели по колени в пруде, влача за два деревянные жерди рваный бредень, где запуталась два раки и блестели пойманы сплетни; женщины, казалось, были между собою в ссоре и за что-то перекидывались бранью. Поодаль в стороне темкив каким-то скучно-синеватым цветом сосновый лес. Даже самая погода весьма кстати прислужилась: день был не ясный, не то мрачный, а какого-то светло-серого цвета, какой бывает только на старых мундирах гарнизонных солдат, этого, впрочем, мирного войска, хотя чуть нетрезвого в воскресные дни. Для довершения картины не хватало и петух, предвестник переменчивой погоды, который, несмотря на то что голова продолблена была до самого мозгу клювами других петухов по известным делам ухаживания; орал очень громко и даже хлопал крыльями, обсмиканими, как старые рогожки. Подъезжая ко двору, Чичиков заметил на крыльце самого хозяина, который стоял в зеленом шалоновому сюртуке, приставив руку ко лбу, как зонтик над глазами, чтобы рассмотреть получше на під'їжджаючий экипаж. По мере того, как бричка приближалась к крыльцу, глаза его веселішали и улыбка раздвигалась более и более.

"Павел Иванович!" вскричал он наконец, когда Чичиков вылезал из брички. "Насилу вы таки нас вспомнили!"

- Справа, - сказал мужик. - Это будет тебе дорога в Маніловку, а Заманіловки никакой нет.

Оба приятеля очень крепко поцеловались, и Манилов увел своего гостя в комнату. Хотя время, в течение которого они будут проходить сени, переднюю и столовую, несколько коротковат, но попробуем, не успеем ли как-нибудь им воспользоваться и сказать кое-что о хозяине дома. Тут автор должен признаться, что такой замысел очень трудный. Гораздо легче изображать характеры большого размера: там просто бросай краски со всей руки на полотно, черные палящие глаза, нависшие брови, перерезанный морщинкой лоб, перекинутый через плечо черный или алый, как жар, плащ-и портрет готов; но вот эти все господа, которых много на свете, которые с вида очень похожи между собою, а между тем как приглядишься, увидишь много неуловимых особенностей, - эти господа страшно трудні для портретов. Тут придется сильно напрягать внимание, пока заставишь перед собою выступить все тонкие, почти невидимые черты, и вообще далеко придется углублять уже усовершенствованный в науке выспрашивания взгляд.

Только Бог разве мог сказать, какой был характер Манилова. Есть род людей, известных под именем: люди так себе, ни то ни се, ни в городе Богдан ни в селе Селифан, по словам поговорки. Может, к ним следует примкнуть и Манилова. С виду он был человек видный; черты лица его были не лишены приятности, но в эту приятность, казалось, чересчур было передано сахару, в манерах и оборотах его было что-то запобігаюче привязанности - и знакомства. Он улыбался знадливо, был белокур, с голубыми глазами. В первую минуту разговора с ним не можешь не сказать: какой приятный и Добрый человек! В следующую минуту ничего не скажешь, а в третью скажешь: " черт знает что! и отойдешь далее; если же не отойдешь, то почувствуешь скуку смертельную. От него не дождешься никакого живого или хоть бы заносчивого слова, какое можешь услышать почти от всякого, если коснешься язвительного для него предмета. У всякого есть свой задор: у одного задор обратился на борзых; второму кажется, что он большой любитель музыки и удивительно чувствует все глубокие места в ней; третий художник всласть пообедать; четвертый сыграть роль хоть на вершок выше той, которая ему назначена; пятый, с желанием более ограниченным, спит и грезит о том, как бы пройтись на прогулке с флигель-адъютантом напоказ своим приятелям, знакомым и даже незнакомым; шестой уже одарен такою рукою, которая чувствует сверхъестественное желание заломить угол какому-нибудь бубновому тузові или двойке, тогда как рука седьмого так и порывается навести где-нибудь порядок, подобраться поближе к личности станционного смотрителя или ямщиков, словом, у всякого есть свое, но у Манилова ничего не было. Дома он говорил очень мало и большей частью размышлял и думал, но о чем он думал, тоже разве Богу было известно. Хозяйством нельзя сказать, чтобы он хлопотал, он даже никогда не ездил на поля, хозяйство шло как-то само собой. Когда приказчик говорил: "хорошо бы, барин, то и то сделать"; "да, неплохо", отвечал он, конечно куря трубку, курить которую приобрел привычку, когда еще служил в армии, где считался за самого скромного, найделікатнішого и найосвіченішого офицера, "таки действительно неплохо", повторял он. Когда приходил к нему мужик и, почесав рукой затылок, говорил: "Господин, позвольте отлучиться на работу, подать заработать"; "иди", говорил он, куря трубку, и ему даже в голову не приходило, что мужик шел пьянствовать. Иногда, глядя с крыльца на двор и на пруд, говорил он о том, как бы хорошо было, если бы взять от дома провести подземный ход, или через пруд выстроить каменный мост, на котором были бы по обеим сторонам лавки, и чтобы в них сидели купцы и продавали всякий мелкий товар, нужный для крестьян. При этом глаза его становились чрезвычайно сладкие и лицо приобретало очень довольного выражения, а впрочем, все эти прожекты так и оканчивались одними только словами. В его кабинете всегда лежала какая-то книжка с закладкой на 14 странице, которую он постоянно читал уже два года. В доме его чего-то всегда недоставало: в гостиной стояли прекрасные мебель, обтянутые пышной шелковой материей, которая, верно, стоила весьма недешево; но на два кресла ее не хватило, и кресла стояли обтянуты просто рогожей; хозяин, правда, в течение нескольких лет всякий раз предостерегал своего гостя словами: " не садитесь на эти кресла, они еще не готовы. А в иной комнате и вовсе не было мебели, хотя и говорилось в первые дни по женитьбе: "душенька, нужно будет завтра поклопотатись, чтобы в эту комнату хоть на время поставить мебель". Вечером подавался на стол очень роскошный подсвечник из темной бронзы с тремя античными граціями, с изысканным перламутровым щитом, и рядом с ним ставился какой-то просто медный инвалид, хромой, скрученный набок и весь в тука, хотя этого не замечал ни хозяин, ни хозяйка, ни слуги. Жена его... впрочем, они были вполне довольны друг другом. Зря, что минуло более восьми лет после их бракосочетания, из них все еще каждый приносил втором или ломтик яблочка, или конфетку, или орешек и говорил трогательно-нежным голосом, что проявлял настоящую любовь: "открой, душенька, свой ротик, я тебе положу этот кусочек". Само собой разумеется, что ротик раскрывался при таком случае очень грациозно. На день рождения готовились сюрпризы: какой-нибудь бисерный чехольчик на зубочистку. И очень часто, сидя на диване, вдруг, совершенно неизвестно из каких причин, один, оставивши свою трубку, а вторая шитье, если только держала его на ту пору в руках, они одаривали друг друга таким томным и долгим поцелуем, что в течение его можно легко бы выкурить маленькую соломенную сигарку. Словом, они были, как говорится, счастливы. Конечно, можно бы заметить, что в доме есть много другого дела, кроме продолжительных поцелуев и сюрпризов, и много бы можно поставить разных вопросов. Зачем, например, глупо и без толку готовится на кухне? зачем довольно пусто в кладовой? зачем воровка ключница? зачем нечистоплотны и пьяницы слуги? зачем вся дворня спит немилосердно бездельничает все остальное время? Но все это предметы низкие, а Манилова воспитана хорошо. А хорошее воспитание, как известно, добывается в пансионах. А в пансионах, как известно, три главные предмета составляют основу человеческих добродетелей: французский язык, необходимый для счастья семейной жизни; фортепиано, для придания приятных минут супругу, и, наконец, собственно хозяйственная часть: вязание кошельков и других сюрпризов. А впрочем, бывают разные усовершенствования и изменения в методах, особенно в нынешнее время; все это более зависит от рассудительности и способностей самих обладательниц пансиона. В некоторых пансионах бывает так, что прежде фортепьяно, потом французский язык, а тогда уже хозяйственная часть. А иногда бывает и так, что прежде хозяйственная часть, то есть вязание сюрпризов, потом французский язык, а тогда уже фортепиано. Разные бывают методы. Не мешает сделать еще замечание, что Манилова... но, признаюсь, о дамах я очень боюсь говорить, да и к тому мне пора возвратиться к нашим героям, которые стояли уже несколько минут перед дверями гостиной, взаимно упрашивая друг друга пройти вперед.

"Сделайте милость, не беспокойтесь так для меня, я пройду потом", говорил Чичиков.

"Нет, Павел Иванович, нет, вы гость", говорил Манилов, показывая ему рукою на дверь.

"Не утрудняйтеся, пожалуйста, не утрудняйтеся. Пожалуйста, проходите", говорил Чичиков,

"Нет, уж извините, не допущу пройти позади такому приятному, образованному гостю".

"Почему же образованному?., пожалуйста, проходите".

"Ну, и уже сводите проходить вы".

"И чего же?" "Ну, и уже того!" сказал с приятной улыбкой Манилов.

Наконец оба приятеля вошли в дверь боком и немного прижали друг друга. "Позвольте мне вам представить жену мою", сказал Манилов, "душенька, Павел Иванович!"

Чичиков действительно увидел даму, которую он совершенно было не приметил, раскланивающиеся в дверях с Маніловим. Она была неплохая; одета к лицу. На ней хорошо лежал капот из шелковой материи бледного цвета тонкая небольшая кисть руки ее что то бросила поспешно на стол и сжала батистову платочек с вышитыми кончиками. Она встала с дивана, на котором сидела. Чичиков не без удовольствия подошел к ее ручке. Манилова проговорила, несколько даже гаркавлячи, что он очень обрадовал их своим приездом и что муж ее не проходило дня, чтобы не вспоминал о нем.

"А так", сказал Манилов, "она уже было все спрашивает меня: "и чего же твой приятель не едет?" "Постой, дорогая, приедет". А вот вы, наконец, почтили нас своим посещением. Уже такую, действительно, утешение дали нам, майский день, именины сердца..." Чичиков, услышавши, что дело уже дошло до именин сердца, несколько даже смутился и отвечал скромно, что ни громкого имени не имеет, ни даже ранга заметного.

"Вы все имеете", прервал Манилов с такой же приятной улыбкой: "все имеете, даже еще более".

"Как вам понравился наш город?" сказала Манилова. "Приятно ли провели там время?"

"Очень хороший город, прекрасный город", отвечал Чичиков: "и время провел очень приятно: общество более вежливой быть не может".

"А как вам понравился наш губернатор?" сказала Манилова.

"А правда, преповажна и прелюб'язна человек?" прибавил Манилов.

"Истинная правда", сказал Чичиков: "преповажна человек. И как он вошел в свои обязанности, как понимает их! Нужно желать побольше таких людей".

"Как он может этак, знаете, принять всякого, соблюсти деликатеса в своих поступках", добавил Манилов с улыбкою и от удовольствия почти совсем зажмурив глаза, как кот, которому слегка пощекотали за ушами пальцем.

"Очень обходительный и приятный человек", продолжал Чичиков: "и какой художник! Я даже никак не мог предполагать этого. Как хорошо вышивает разные домашние узоры! Он мне показывал своей работы кошелек: не каждая дама может так искусно вышить".

"А вице-губернатор, правда же, милый человек?" сказал Манилов, опять несколько прижмуривши глаза.

"Очень, очень достойный человек", ответил Чичиков.

"Ну, позвольте, а как вам понравился поліцеймейстер? Ведь правда, что очень приятный человек?"

"Чрезвычайно приятный, и какой умный, начитанный человек! Мы у него проиграли в вист вместе с прокурором и председателем палаты до третьих петухов. Очень, очень достойный человек".

"Ну, а какого вы мнения о жене поліцеймейстера?" добавила Манилова. "Правда, прелюб'язна женщина?" '

"О, это одна из достойнейших женщин, каких я только знаю", ответил Чичиков.

Спустя не миновали председателя палаты, почтмейстера и таким образом перебрали почти всех чиновников города, которые все оказались самыми достойными людьми.

"Вы всегда в деревне проводите время?" сделал наконец, в свою очередь, вопрос Чичиков.

В основном на селе", отвечал Манилов. "Иногда, правда, приезжаем в город для того только, чтобы увидеться с образованными людьми. Здичавієш, знаете, если все время будешь жить замкнуто".

"Правда, правда", сказал Чичиков.

"Конечно", продолжал Манилов: "другое дело, если бы соседство было хорошее, если бы, например, такой человек, чтобы с ней, в некотором роде можно было поговорить о любезности, о хорошем обращении, следить какую-нибудь такую науку, чтобы этак расшевелило душу, дало бы, так сказать, парение такого..." Тут он еще хотел что-то высказать, но, заметив, что немного зарапортовались, крутанул только рукою в воздухе и продолжал: "тогда, конечно, деревня и уединение имели бы очень много приятностей. Но ведь нет никого... Вот только иногда почитаешь "Сын Отечества"18.

Чичиков согласился с этим совершенно, добавив, что ничего не может быть приятнее, как жить в одиночестве, злорадствовать зрелищем природы и почитать иногда какую-нибудь книгу...

"Но знаете", сказал Манилов: "все, когда нет друга, с которым бы можно поделиться..."

"О, это справедливо, это совершенно справедливо!" перебил Чичиков: "что все сокровища тогда в мире! Не имей денег, имей хороших людей для обращения, сказал один мудрец".

"И знаете, Павел Иванович! сказал Манилов, явив в лице своем выражение не только сладкое,

но даже приторный, словно микстура, которую ловкий светский доктор пересолодив немилосердно, надеясь ею обрадовать пациента "Тогда чувствуешь какое-то, в некотором роде, духовное наслаждение... Вот как, например, сейчас, когда случай послал мне счастье, можно сказать исключительное, говорить с вами и наслаждаться приятным вашим разговором..."

"Помилуйте, какая же здесь приятная беседа?.. Никчемный человек, и ладно", ответил Чичиков.

"О! Павел Иванович, позвольте мне быть откровенным: я бы с радостью отдал половину всего моего достатка, чтобы иметь часть тех достоинств, которые имеете вы!.."

"Напротив, я бы почел с своей стороны за величайшее..."

Неизвестно, до чего бы дошло взаимное проявление чувств обоих приятелей, если бы не вошедший слуга не доложил, что кушать подано.

"Прошу добро", сказал Манилов.

"Вы простите, что у нас нет такого обеда, как на паркетах и в столицах; у нас просто по русскому обычаю щи, но от чистого сердца. Прошу добро".

Здесь они еще некоторое время поспорили о том, кому первому войти, и наконец Чичиков вошел боком в столовую.

В столовой уже стояли два мальчика, сыновья Манилова, которые были в тех летах, когда детей сажают уже за стол, но еще на высоких стульях. Возле них стоял учитель, поклонился вежливо и с улыбкой. Хозяйка села возле своей супницы, гость был посажен между хозяином и хозяйкою, слуга связал детям на шею салфетки.

"Какие милые детки", сказал Чичиков, посмотрев на них: "а сколько им лет?"

"Старшему восемь, а меньшему вчера только минуло шесть", - сказала Манилова.

"Фемістоклюс!"19 сказал Манилов, обратившись к старшему, который старался освободить свой подбородок, завязано лакеем в салфетку. Чичиков поднял несколько бровь, услышав такое отчасти греческое имя, которому, неизвестно почему, Манилов дал окончание на юс, но постарался сразу же придать лицу обычного выражения.

"Фемістоклюс, скажи мне, какой лучший город во Франции?"

Здесь учитель обратил все внимание на Фемістоклю-са и, казалось, хотел ему вскочить в глаза, но наконец совершенно успокоился и кивнул головой, когда Фемістоклюс сказал: Париж.

"А у нас лучше всего город?" спросил опять Манилов.

"Прошу добро", сказал Манилов.

Учитель снова насторожил внимание.

"Петербург", ответил Фемістоклюс.

"А еще какое?"

"Москва", ответил Фемістоклюс.

"Умник, душечка!" сказал на это Чичиков.

"Скажите, однако ж..." продолжал он, обратившись тут же с некоторым выражением недоумения до Манілових. "Я должен вам сказать, что в этом ребенке будут большие способности".

"О, вы еще не знаете его", ответил Манилов: "он чрезвычайно остроумный. Вот меньше Алкид20, тот не так быстр, а этот сейчас, если что-нибудь увидит, букашку, кузку, так уж у него глазки сразу так и забегают; побежит за ней следом и тотчас обратит внимание. Я его готовлю по дипломатической части... Фемістоклюс!" продолжал он, снова обратясь к нему, "хочешь быть посланником?"

"Хочу", ответил Фемістоклюс, жуя хлеб и мотая головой направо и налево.

В это время лакей, стоявший позади, утер посланнику нос и очень хорошо сделал, иначе капнула бы в суп немаленькая посторонняя капля. Разговор начался за столом об утешении спокойной жизни, которую хозяйка прерывала замечаниями о городском театре и об актерах. Учитель очень внимательно глядел на собеседников и, как только замечал, что они уже готовы усмехнуться, в ту же минуту открывал рот и смеялся старательно. Видимо, он был человек благодарна и хотел заплатить этим хозяину за хорошее отношение. Однажды, правда, лицо его приняло было строгого выражения, и он строго застучал вилкой по столу, уставившись в детей, что сидели напротив него. Это было вовремя, потому Фемістоклюс укусил за ухо Алкида, а Алкид, зажмурив глаза и разинув рот, собирался уже якнайжалібнїше заридати, но, поняв, что за это легко можно было лишиться блюда, предоставил ротовые прежнее положение и начал со слезами грызть баранью кость, от которой у него обе щеки лисніли жиром. Хозяйка очень часто обращалась к Чичикова с словами: "Вы ничего не кушаете, вы очень мало взяли". На что Чичиков отвечал всякий раз: "спасибо, я сыт, приятный разговор лучше всякого блюда".

Уже встали из-за стола. Манилов был доволен чрезвычайно и, поддерживая рукою спину своего гостя, готовился таким образом препроводить його.у гостиную, когда это гость заявил с очень многозначительным выражением, что он намерен с ним поговорить об одном очень нужное дело.

"В таком случае позвольте мне вас просить в мой кабинет", сказал Манилов и повел в небольшую комнату, обращенной окном на синіючий лес. "Вот мой уголок", сказал Манилов.

"Приятная комнатка", сказал Чичиков, обведя ее глазами. Комната была, действительно, не без приятности: стены были выкрашены какой-то голубенькою краской, так вроде серенькой, четыре стула, одно кресло, стол, на котором лежала книга с заложенной закладкой, о которой мы уже имели возможность уро-. дать, несколько исписанных бумаг, но больше всего было . табака. Было его тут всякого: в пачках и в табачниці, и, наконец, насыпан был просто кучею на столе. На обоих окнах тоже содержались горки выбитого из трубки золы, расставленные не без рачительности очень красивыми рядками. Заметно было, что за этим иногда хозяин проводил время.

"Позвольте вас попросить сесть в этом кресле", сказал Манилов. "Здесь вам будет спокойнее".

"Позвольте я сяду на стуле".

"Позвольте вам этого не позволить", сказал Манилов с улыбкою. "Это кресло у меня уж ассигновано для гостя: рады или не рады, но должны сесть".

Чичиков сел.

"Позвольте мне вас угостить люлечкою". "Нет, не курю", отвечал Чичиков ласково и как бы с выражением сожаления.

"Почему?" сказал Манилов тоже ласково и с выражением сожаления. "Не выработал привычки, боюсь; говорят, трубка сушит". "Позвольте мне вам заметить, что это предубеждение. Я полагаю даже, что курить трубку далеко здоровее, нежели нюхать табак. В нашем полку был поручик, превосходная и очень образованный человек, который не выпускал изо рта трубки не только за столом, но даже, извините на слове, во всех других местах. И вот ему теперь уже сорок лет, но, слава Богу, до сих пор такой здоровый, как нельзя лучше".

Чичиков сказал, что это действительно случается, и что в природе есть много вещей, которые не может объяснить даже большой ум.

"Но позвольте прежде одну просьбу..." произнес он голосом, в котором отразился какой-то странный, или почти странный оттенок, и вслед за тем неизвестно отчего оглянулся назад. Манилов тоже неизвестно отчего оглянулся назад. "Давно ли вы возводили подавать ревизских реестр?"

"И уже давно; а лучше сказать, не припомню". "Как много с того времени у вас умерло крестьян?" "А не могу знать, об этом, я полагаю, нужно спросить приказчика. Эй, парень, позови приказчика, он должен быть сегодня здесь".

Приказчик появился. Это был мужчина лет под сорок, который брил бороду, ходивший в сюртуке ее, очевидно, жил очень спокойной жизнью, потому что лицо его отражалось в какой-то пухлой полнотою, а желтоватый цвет кожи и маленькие глаза показывали, что он знал слишком хорошо, что такое пуховики и перины. Можно было увидеть сразу, что он прошел свой путь, как проходят его все господские приказчики: был сначала просто грамотным мальчишкой в доме, потом женился на какой-нибудь Агашкою-ключницей, паниною фавориткой, сделался сам ключником, а впоследствии и приказчиком. А сделавшись приказчиком, поступал, разумеется, как все Приказчики: водился и кумався с теми, кто на селе был побогаче, увеличивал на тягла беднее, проснувшись в девять часов утром, в ожидании самовара и пил чай

"Слушай, голубчик! сколько у нас умерло крестьян с тех пор, как подавали ревизию?"

"И как сколько? Немало умирало, с того времени", сказал приказчик и при этом икнул, заслонив рот слегка рукою ,наподобие щитка.

Книга: Николай Гоголь. Мертвые души

СОДЕРЖАНИЕ

1. Николай Гоголь. Мертвые души
2. "И, признаться, я сам так думал", подхватил Манилов:...
3. "Пройдет, пройдет, матушка! На это не надо обращать внимание"....
4. "Куда ездил?" спросил Ноздрьов и, не дождавшись...
5. "Врешь, врешь!" сказал Ноздрьов, не дав закончить:...
6. Село показалось ему довольно большое; два леса, березовый и сосновый,...
7. "И уж само собой подразумеваются. Третьего сюда нечего путать;...
8. "Но ведь соболезнование в карман не положишь", сказал Плюшкин....
9. Вот беда: баба! она как сюда забралась? Подлец Собакевич, и здесь...
10. ГЛАВА VIII
11. Чичиков так увлекся разговорами с дамами, или, лучше, дамы так...
12. Гостя были уже хотела приступить к делу и пересказать новость....
13. ГЛАВА Х Собравшись в...
14. Чичиков ничего обо всем этом не знал совсем. Языков умышленное в то время он...
15. Павлуша на второй же день начал ходить в классы. Особых...
16. publishing@budny.te.ua

На предыдущую