lybs.ru
Уходить вовремя - то тоже, что не говорите, знак богоизбранности. / Оксана Забужко


Книга: Рэй Брэдбери вино из одуванчиков Перевод Владимира Митрофанова


Рэй Брэдбери вино из одуванчиков Перевод Владимира Митрофанова

© R. Bradbury

© В.Митрофанов (перевод с английского), 1987

Источник: Р. Бредбери. Марсианские хроники. К.: Днепр, 1988. 592 с. - С.: 325-535..

Сканирование и корректура: Daymos, SK, Aerius (), 2004

Уолтеру А. Брэдбери - не дяде, и

не двоюродному брату,

но, вне всякого сомнения,

издателю и другу

Было тихое раннее утро, и город, еще окутанный тьмой, безмятежно покоился. В воздухе виделось лето, и ветерок дул по-летнему, и все вокруг медленно и размеренно дышало теплом. Достаточно было встать с кровати и выглянуть в окно, чтобы увидеть: это и есть начало настоящего свободной жизни, первое утро лета.

Двенадцатилетний Дуглас Сполдинг, едва проснувшись, с удовольствием отдался неквапному плинові летнего утра. Он лежал в сводчатой комнатке на третьем этаже, чувствуя, как эта самая высокая в городе башня, стремясь в вышине по июньским ветерком, возносит его глубока силой. Вечером, когда вязы, дубы и клены сливались в сплошную массу, он, как лучом маяка, обводил взглядом то колихливе темное море. А теперь...

- Ох ты ж!..- прошептал Дуглас.

Впереди было целое лето, множество дней, множество цифр в календаре. И он представил себе, как его руки будут перемещаться во все стороны, словно в бога Шіви из книг о дальних странствиях, срывая с деревьев недозрелые яблоки, персики, черные как ночь сливы. Как он погрузится в лес, в кусты, в реку. Как утішатиметься холодом с покрытыми изморозью дверью ледники. И как будет радоваться, смажачись в бабушкиной кухне вместе с многочисленными цыплятами...

А теперь его ждало привычное дело.

Раз в неделю ему позволяли ночевать не в домике рядом, вместе с отцом, матерью и младшим братом Томом, а выбираться темными винтовой лестнице сюда, в дедову башню, и спать в этом доме чародея среди грома и призраков, чтобы проснуться на рассвете, пока еще не зазвенели на улицах молочные бутылки, и приступить к своему заветному волшебству.

Он стал в темноте перед открытым окном, набрал в грудь воздуха и изо всех сил дунул.

Уличные фонари мигом погасли, как свечи на шоколадном [326] торте ко дню рождения. Он дунул еще и еще раз, и в небе начали исчезать звезды.

Дуглас усмехнулся. Тогда показал пальцем.

Там-то и там. А теперь тут и тут...

На окутанной утренним дымкой улицы прорезались желтые прямоугольники - люди включали свет в домах. И вот уже на целые мили вокруг засветились бесчисленные окна.

- Все зевните! Все вставайте!

Внизу проснулся к жизни большой дом.

- Дедушка, вынимай из стакана свои зубы! - Дуглас подождал, давая деду время.- Бабушку и прабабушку, жарьте блины!

Легкий сквозняк пронес по всем коридорам теплый дух жареного теста, и в комнатах дома зашевелились все его временные жильцы - тети, дяди, двоюродные братья и сестры, что съехались на лето.

- Улица Старых Людей, просыпайся! Мисс Элен Лумис, полковнику Фрійлі, миссис Бентли! Прокашляйтесь, встаньте, принимайте свои таблетки, не медлите! Мистер Джонас, запрягайте лошадку, вывозите свой фургон и айда по хлам!

По ту сторону оврага, который врезался в городок, раскрыли свои драконячі глаза мрачные особняки. Вскоре на утренние улицы выедут своей электрической Зеленой машине две старушки, махая руками до каждого встречного собаки.

- Мистер Трідден, ану, бегом до трамвайного депо! И вскоре руслами мощеных улиц поплывет

трамвай, разбрасывая над собой горящие голубые искры.

- Джон Хафф и Чарли Вудмэн, вы готовы? - шепотом спросил Дуглас, обращаясь к улице Детей.- Готовы?- Это уже к бейсбольных мячей, намоклих в густой траве на зарошених лужайках, в веревочных качелей, что неподвижно свисали с деревьев.

- Мама, папа, Томе, просыпайтесь!

Тихонько зазвонили будильники. Звонко забамкав часы на городской управе. Словно от взмаха Дугласової руки, с деревьев с щебетанием пурхнуло птицы. А он, дирижируя своим оркестром, показал на восточный горизонт.

И из-за горизонта показалось солнце.

Дуглас сложил руки на груди и усмехнулся, словно настоящий чудодей. «Вот,- подумал он.- Достаточно было [327] мне повелеть - и все вскочили, все забегали. Лето будет замечательное».

И он напоследок щелкнул пальцами до городка.

Резко распахнулись двери домов - люди выходили на улицу.

Лето 1928 года началось.

Уходя того утра лужайкой, Дуглас Сиолдінг натолкнулся на паутинку. Невидимая в воздухе нить коснулась его лба и беззвучно лопнула.

И как незначительна была и приключение, он понял: этот день будет отличаться от других. Отличаться еще и потому, что есть дни, которые состоят из самих запахов, когда ты чувствуешь целый мир обонянием, удихаючи и выдыхая его через нос,- так объяснял отец, везя Дугласа и его десятилетнего братика Том а на машине за город. А в другие дни, сказал он, можно только ухом услышать, как гремит и звенит вселенную. Есть такие дни, что их надо пробовать на вкус, и такие, что лучше ощутимые на ощупь. Выпадают и такие, которые следует воспринимать всеми чувствами вместе. А вот сегодня, кивнул головой отец, пахнет так, как будто где-то там за холмами вечером не знать как вырос большой сад и наполнил всю окраину свежими теплыми ароматами. В воздухе слышится дождь - но на небе не видно ни одного облачка. Кажется, ген среди леса вот-вот раскинется смех какого-то таинственного зайди - но там стоит тишина...

Дуглас пристально смотрел на пейзаж проплывал вдоль дороги. Он не вчував ни благовоний сада, ни близкого дождя, потому что знал, что без яблонь или облаков не может быть ни того, ни того. А что там за таинственный пришелец мог смеяться в лесу?..

И все равно,- и Дугласа аж в дрожь бросило,- этот день, неизвестно почему, был какой-то особенный.

Машина остановилась в самом очаге тихого леса.

- Ну-ка, ребята, угомонитесь.

Они толкали друг друга локтями.

- Ладно, папа.

Все трое вылезли из машины и, прихватив голубые жестяные ведра, сошли с глухого розгрузлого проселка во влажный дух, оставшийся после недавнего дождя.

- Ищите пчел,- сказал отец.- Пчелы всегда [328] вьются круг ягод, как мальчишки возле кухни. Правда же, Дуг?

Дуглас вздрогнул и поднял голову.

- Опять ты невесть где,- молвил отец.- Прочнися.

Пойдем с нами.

- Ладно, папа.

И они двинулись по лесу - впереди отец, очень высокий и статный, за ним след в след ступал Дуглас, а следом за братом семенил совсем мал на рост Том. Они поднялись на небольшой пригорок и посмотрели вперед. Вон, видите, - показал рукой отец, вон там дом больших и ласковых летних ветров. Они гуляют по тех зеленых глубинах, невидимые, словно призрачные киты.

Дуглас быстро посмотрел туда, ничего не увидел и почувствовал себя обманутым - отец, так же, как и дедушка, всегда говорил загадками. Однако... однако... Дуглас замер и прислушался.

«Да, что-то таки должно произойти,- подумал он.- Я это знаю!»

- А вот здесь папоротник, называется венерины волосы.- Отец шел дальше, и жестяное ведро в его руке то и дело побрязкувало.- А вот это чувствуете? - Он посовав ногой по земле.- Эта лиственная подушка накапливалась с миллион лет. Подумайте-ка, сколько надо было листьев, чтобы она стала такая мягкая.

- Ох ты ж, я ступаю, словно индеец,- отозвался Том.- Ни шелесне.

Дуглас и себе пощупал ногой землю, но не почувствовал ее пругкості, потому что все время настороженно прислушивался. «Нас окружили!- думал он.- Что-то таки произойдет. Но что?..- Он остановился.- Ну-ка, выходите, где бы вы не были!» - мысленно крикнул он.

Том и отец шли дальше по безгучній мягкой земле.

- А вот лучшее в мире кружево,- тихо сказал отец. И показал рукой вверх, где кроны деревьев переплетались с небом или, может, это небо впліталося в них, неизвестно. И так или так, а это зелено-голубое кружево существовало, и отец улыбался, и достаточно было присмотреться, Чтобы увидеть, как лес и дальше неустанно плетет его, как большой шумный станок. Отец стоял непринужденно, говорил о сем и о том, и речь его лилась свободно и живо. Раз он сам смеялся со своих слов, и это еще Больше оживляло его рассказ. Он любит прислушиваться [329] к тишине, говорил отец, если можно к ней прислушиваться; ведь среди тишины выпадает услышать, как в воздухе, что аж кишит пчелами - честное слово, просто-таки кишит! - легко сеется вниз пыльцу диких цветов. А вон, прислушайтесь, за теми деревьями - там льется и настоящий водопад птичьего щебетания!

«Вот оно,- подумал Дуглас,- приближается! Движется прямо на меня! А я его не вижу! Вот уже совсем близко, где-то здесь!»

- А вот и брусники! - сказал отец.- Смотрите, нам j повезло.

«Не надо!»- аж зашелся молчаливым криком Дуглас. Но Том и отец нахилились и воткнули руки в шурхітливі кустики. Мана развеялась. Ужасная призрак, И что подкрадывалась все ближе, готова вовсю наброситься, навалитись, вытрясти из него душу, мигом исчезла без следа.

Растерянный и опустошенный, Дуглас упал на колени. Он видел, как его пальцы погрузились в зеленый сумрак, а тогда вынырнули оттуда, окрашенные в такой цвет, будто он каким-то образом рассек лес ножом и засунул руку в открытую рану.

- Ребята, время подкрепиться!

С ведрами, уже до половины полными брусники и земляники, среди гудение пчел слетелись вслед,- а это, сказал отец, не что иное, как затаенный пение окружающего мира,- они сидели на замшелый колоде, жевали бутерброды и пытались дочути в лесной тишине то, что слышал отец. Дуглас чувствовал на себе родителей улыбающийся взгляд. Вот отец хотел что-то сказать, но передумал и, откусив еще кусок бутерброда, на миг задумался.

- Бутерброд в лесу - совсем другое дело. Иначе вкуснее, чем дома, вы заметили? Как будто его чем-то сдобрили. Пахнет мятой и живицей. Прекрасно возбуждает аппетит.

Дуглас перестал жевать и потрогал языком хлеб и поджаренную ветчину. Да нет... бутерброд как бутерброд. Том, и дальше жуя, кивнул головой.

- Я понял, о чем ты говоришь, папа.

«Было уже почти произошло,- думал Дуглас.- Хоть бы что оно там такое, но огромное, ой какое огромное! Что-то его спугнуло. А где же оно теперь? Видимо, за [330] тем кустом!.. Нет, где-то позади меня!.. Да нет, оно здесь... здесь, совсем рядом...»

Он украдкой потер под грудью.

«Надо только подождать, и оно вернется. Оно не сделает мне больно, я знаю, не для того оно здесь. А что же тогда оно сделает? Что? Что?..»

__. А вы знаете, сколько раз мы играли в бейсбол этого года, и прошлого, и позапрошлого? - вдруг ни с сего ни с того спросил Том.

Дуглас смотрел, как быстро шевелятся его губы.

- Я записал! Тысячу пятьсот шестьдесят восемь раз! А сколько раз я чистил зубы по десять лет? Шесть тысяч раз! А руки мыл пятнадцать тысяч раз. Спал четыре тысячи с чем-то раз, не считая того, что днем. Съел шестьсот персиков и восемьсот яблок. А груш - двести, я не очень к ним не равнодушен. О чем угодно спросите, у меня все записано! Как сложить вместе все, что я сделал за десять лет, получится миллиард миллионов всяких вещей.

«Вот теперь оно снова приближается,- думал Дуглас.- Но почему? За то, что он болтает? А причем здесь Том? Он себе тарахтит с набитым ртом, отец сидит на бревне, настороженный, как дикий кот, а с Тома все кудахчут и кудахчут слова, словно пузырьки с содовой воды».

- Книг я прочел четыреста. В кино видел сорок картин с Баком Джонсом, тридцать с Джеком Хокси, сорок пять с Томом Миксом, тридцать девять с Хутом Гибсоном, десять с Дугласом Фэрбенксом, сто девяносто два мультики про кота Феликса, восемь раз смотрел «Призрак в опере» с Лоном Чани, четыре раза Милтона Сіллза и раз Адольфа Менжу, о любви, но тогда я просидел с девяносто часов в гардеробной, там же в кино, ждал, пока кончится и мура и пустят «Кошку и канарейку» или «летучую Мышь», а то ведь такие чудеса, что все хватались друг за друга и два часа визжали не вмовкаючи. И за все то время я съел четыреста конфет, триста рогаликов и семьсот трубочек с мороженым...

Том еще минут пять правил своей, пока отец спросил:

- А сколько ягод ты собрал сегодня, Томе?

- Двести пятьдесят шесть, точно, как в аптеке! - мигом выпалил Том.

Отец засмеялся. С бутербродами было покончено, и все трое снова углубились в лесную сумрак собирать [331] брусники и крошечные землянику. Они наклонялись до земли, руки их быстро ходили туда-сюда, ведра все важчали, а Дуглас настороженно прислушивался и думал: «Да, оно снова рядом! Просто у меня за спиной!.. Только не оглядывайся! Делай свое дело. Срывай ягоды, бросай в ведро. Если оглянешься - распугаешь его. Не пропусти эту возможность! Но как підманити его сюда, чтобы увидеть, взглянуть ему в лицо? Как? Как?..»

- А у меня есть снежинка в спичечном коробочке,- отозвался Том, с улыбкой глядя на свою руку, что от сока ягод была словно в красной перчатке.

«Да замолчи ты!» - чуть не закричал Дуглас. Но нет - кричать было нельзя, потому что пошла бы луна и вспугнула то не знать.

А впрочем, погоди... Зря что Том болтает - оно все равно приближается, не боится Тома, а наоборот, тот своим голосом побуждает его, то, выходит, и сам Том-то отношение к нему.

- Еще с февраля месяца,- захихикал Том.- Была метель, и я поймал одну большую снежинку в коробочку, закрыл ее там, а потом бегом домой и сунул в холодильник!

Вот оно, уже совсем близко... Дуглас неотрывно смотрел на Тому губы, что не останавливались ни на мгновение. Его поривало удрать прочь, потому что за деревьями возвышалась какая-то грозная, громадная волна. Вот сейчас она упадет и раздавит их...

- Да,- задумчиво продолжал Том, обрывая с куста ягоды,- я единственный в целом штате Иллинойс, кто имеет летом настоящую снежинку. Что там против нее те бриллианты! Вот я завтра открою ее. И тебе, Дуг, тоже покажу...

Другим вместе Дуглас, может, насмешливо фыркнул ли отмахнулся от этой ерунды. Но теперь, когда стремительно надвигалось то грозное «что-то», уже нависая над ним в тихом воздухе, он закрыл глаза и только головой кивнул.

Том, крайне удивлен, перестал рвать ягоды, обернулся и вперил глаза у брата. Дуглас, что аж съежился, сидя на корточках, представлял собой великолепный объект для нападения. И Том с воинственным погуком прыгнул на него. Оба повалились наземь и, молотячи друг друга кулаками, покатились по траве. [332]

^j^ii - велел себе Дуглас, стараясь не думать ни о чем другом.- Нет!..» Вдруг... Да, все было в порядке! Да! их схватка, и вся потасовка не отпугнула грозную волну, и вот она уже ударила, захлюпнула их и понесла по травам в глубь леса. Томов кулак попал ему по губам. Он почувствовал во рту теплый ржавый привкус крови, покрепче обхватил Тома, крепко сжал его, и так они молча замерли, слыша только, как колотятся их сердца и со свистом вырывается из ноздрей воздуха. Наконец медленно, боясь, что ничего не увидит, Дуглас приоткрыл один глаз.

Но все, абсолютно все, что там было-таки!

Словно огромная зрачок еще большего, неизмеримо большего глаза, который тоже только розплющилось и пораженно озирало все вокруг, на него смотрел весь мир.

И он понял: это же и есть то, что нахлынуло на него, и теперь останется с ним, и никогда никуда не денется.

«Я жив»,- подумал он.

Его замазаны кровью пальцы дрожали, скидаючись на клочки какого-то чудовищного, неизвестного ему ранее и только что увиденного флага, и Дуглас не знал, в каком краю тот флаг принадлежит и кому он должен присягать на верность. Сам того не осознавая, он до сих пор сжимал Тома, и одновременно дотронулся свободной рукой до окровавленных пальцев, словно хотел стереть кровь, а потом поднял их выше и повернул ладонь тыльной стороной к глазам. Наконец он пустил Тома и лег на спину, держа руку против неба, и все его существо сосредоточилось в голове, откуда его глаза, как двое стражников сквозь бойницы неведомой крепости, глазели на мост - его собственную руку с випростаними пальцами, что кровавым флагом развевались в ясном свете.

- Ты не ушибся, Дуг? - спросил Том.

Голос его донесся как будто со дна замшілої колодца, откуда-то ген из-под воды, и звучал глухо и таинственно.

Под Дугласом шептала трава. Он опустил руку и почувствовал ней пушистые зеленые влагалища. Где-то далеко внизу шелохнулись в ботинках пальцы его ног. В ушах, словно в ракушках, вздыхал ветерок. По блестящих выпуклостях его глаз перебегали яркие отпечатки окружающего мира, словно мигающие образки в хрустальном шаре. Красочные цветки, разбросанные по зеленому лесному ковру, горели, словно маленькие солнца и вогнисті клочки неба. По необозримом, опрокинутом вверх дном озеру небесного [333] своды, словно пущенные вприпрыжку камешки, носились птицы. Дуглас надсадно дышал сквозь стиснутые зубы, впитывая в себя ледяной холод, а выдыхая жар. Насекомые электрическими искрами пронизывали воздух. Десять тысяч волосков на Дугласовій голове выросли на одну миллионную долю дюйма. Он слышал, как в каждой его виске бьется по сердцу, третье колотится в горле, еще двое пульсирует в запястьях, а настоящее сердце звонко стучит в груди. Все его тело дышало сквозь миллионы открытых пор.

«Я действительно жив! - думал он.- До сих пор я этого не знал, а как и знал, то не запомнил!»

Он громко выкрикивал это мысленно еще и еще, раз десять! Подумать только! Вот уже двенадцать лет живет - и только понял! Только теперь, сцепившись с Томом, нашел тут, под деревом, этот редкий хронометр, этот злотосяйний часы с гарантией непрерывного хода лет на семьдесят.

- Дуг, тебе не болит?

Дуглас дико вскрикнул, обхватил Тома руками и покатился с ним по траве

- Дуг, ты что, сдурел?

- Сдурел!

Они катились по склону холма, и их глаза и рты были полны солнца, что яскріло осколками желтого стекла; они хватали воздух, словно выброшенные на берег форели, и хохотали до слез.

- Дуг, ты не сошел с ума?

- Нет, нет, нет, нет! И Дуглас закрыл глаза и увидел пятнистых леопардов, мягко ступали в темноте.

- Томе! - молвил он. А тогда тише:- Томе... и все люди на свете... знают, что они живые?

- И определенное. Конечно! Леопарды неслышно исчезли в более глубокой темноте, куда уже не достигал глаз.

- Надеюсь, что так,- прошептал Дуглас.- Да, надеюсь, что знают.

Он открыл глаза. Отец стоял на пригорке высоко над ним, на фоне помережаного зелеными листьями неба, и, взявшись руками в стороны, сміявся. их глаза встретились, и Дуглас вмиг насторожился. «Папа знает,- подумал он.- Все это задумано заранее. Он специально привез нас сюда, чтобы со мной такое произошло. Это его затея, он все понимает. И теперь знает, что и я догадался». [334]

Сверху спустилась сильная рука и подняла его в воздух Пошатываясь на неуверенных ногах между отцом и Томом, поцарапан, разгоряченный, все еще потрясен и полон благоговейного страха, Дуглас осторожно поторгав свои и словно не свои локти и удовлетворенно облизнув разбитую губу. Потом поднял глаза на отца и Тома.

- Я понесу все ведра,- сказал он.- На этот раз дайте мне самому.

Лукаво улыбаясь, они отдали ему ведра.

Дуглас стоял, слегка покачиваясь, руки ему оттягивал тяжелый от сока, сладкий лесной груз. «Мне нужно почувствовать все до конца,- думал он.- Дайте мне устать, почувствовать настоящую усталость. Я не должен забыть, что я жив, я же теперь знаю, что жив, и не должен забыть об этом ни сегодня, ни завтра, ни послезавтра».

За ним неслись пчелы, и дух ягод, и золотое лучи лета, а он шел со своей тяжелой ношей, как будто опьяненный, его ладони покрывались утешительными волдырями, руки затекли, ноги спотыкались, так что отец в конце концов схватил его за плечо.

- Нет, нет,- пробормотал Дуглас.- Мне не трудно. Совсем не трудно...

Уже с полчаса его не покидало ощущение травы, корней, камней, замшілої бревна - так вроде бы все то оставило свои отпечатки на его руках, ногах, спине, и только теперь это ощущение стало притуплюватися. Дуглас шел и размышлял о нем, и оно все таяло, розвіювалося, исчезало, а тем временем брат и на удивление молчаливый отец шли следом, давая ему возможность самому вести их сквозь лес к невидимой, почти нереальной дороги, по которой они должны были добраться обратно до города...

В городе - впоследствии того же дня.

И снова сбор урожая.

Дедушка стоял на широкой передней веранде и, как капитан, озирав по-летнему невозмутимый пространство, что разносился перед ним. Он обращался с вопросом к ветерку, к необъятному небу, к моріжка, где стояли Дуглас и Том, обращаясь с вопросом только к нему:

- Дедушка, а они уже созрели? Действительно?

Дедушка почесал подбородок. [335]

- Пятьсот, тысяча, а то и две тысячи наверное. Да, хороший будет урожай. И собирать легко, поэтому не оставляйте ничего. Даю по десять центов за каждый мешок, который принесете пресса.

- Ого!

Радостно улыбающиеся ребята наклонились над моріжком. Они рвали золотистые цветки - цветки, затапливают целый мир, перебираются с моріжка на мощеные улицы, тихонько стучатся в окошки подвалов и в своем безудержному пышности наполняют все вокруг слепящим сверканием расплавленного солнца.

- И так каждый год,- сказал дедушка.- Настоящая облава. Да и пусть себе. Ишь, заполонили весь двор, гордые, как львы. Если долго на них смотреть - и глаза прожгут. Вроде бы обычная цветок, сорняк, которого никто не замечает. А вот для нас - благородное растение, одуванчик.

Насобирав полные мешки цветков, понесли их в подвал. И подвальная сумрак сразу отступила перед цветочным сиянием. Винный пресс стоял открытый, холодный. Золотая ливень цветков согрела и его. Дедушка крутанул ручку, винт начал вращаться, и тогда фитиль сдвинулся и легонько сжал цветочную массу.

- Ну, ну... вот так...

И вот по желобу в дни пресса потекла в глиняный кувшин сначала струминка, а там и буйный струя золотой жидкости, впитавшая в себя весь тот прекрасный летний месяц. Потом ей дадут перебродить, снимут пена, разольют в чистые бутылки от томатной подливы и поставят те бутылки блестящими рядами на полку в темном подвале.

Вино из одуванчиков.

В самих этих словах учувався вкус лета. То вино и было пойманное и закорковане в бутылках лето. И теперь, когда Дуглас знал - точно знал, что он жив, что на то он и ходит по земле, чтобы видеть и чувствовать весь окружающий мир, ему казалось вполне подходящим запечатать и сохранить хотя бы частицу своего нового знания и особого урожайного дня, чтобы где-то в январе, зимний денек, когда будет валить густой снег, неделями не прозиратиме солнце и, возможно, сегодняшнее чудо немного призабудеться, откупорить бутылку и сразу все вспомнить. Ведь это лето должно было стать летом нежданных [336] чудес, и ему хотелось все их сохранить и отметить так, чтобы потом, как только захочется, он мог спуститься на цыпочках в эту промозглую сумрак и достичь рукой к полке...

И там ровными рядами будут стоять бутылки с кульбабовим вином, которое будет теплиться мягким сиянием, словно цветы на рассвете, и из-под едва припорошенного стекла блеснет солнце нынешнего июня. Посмотришь сквозь это вино на холодный зимний день - и вдруг растает снег, зазеленеет трава, на деревьях зацвірінчать птицы и затрепещет на ветерке, словно уйма бабочек, листьев и цвет. А мрачное серое небо заясніє голубизной.

Возьми лето в руку, націдиш лета в бокальчик (естественно, в крохотный, самый маленький, который есть, чтобы только крапелиночка уместилась), а потом поднесешь ко рту, попробуешь - и оно мгновенно растопит зимний холод в твоих жилах...

- Ну а теперь - дождевой воды!

Да, никакая другая здесь не годилась бы - только чистейшая вода дальних озер и вмитих сладкой утренней росой зеленых лугов, которая поднялась в распахнутое небо и там, в холоднуватій высочества, собралась в чисто вымытые гроздья и чуть не тысячу миль неслась, гонимая ветром, насыщаясь небесной электричеством. А еще больше неба впитала она в каждую свою каплю, когда пролилась на землю. Надышавшись восточным и западным, северным и южным ветрами, она в конце концов обернулась на дождь, и сам дождь в заветную час этого преобразования был уже готов к тому, чтобы стать вином.

Дуглас схватил кружку, побежал на улицу и глубоко погрузил его в бочку с дождевой водой.

- Несу!

Вода в кружке была словно шелк, прозрачный, чуть голубоватый шелк. Если бы ее выпить, она бы ласково коснулась губ, глотки, сердца. Набрав кружку и ведро, ее надо было отнести в подвал, чтобы залить кульбабовий урожай живительной влагой горных ручьев.

Даже бабушка одного февральского дня, когда на улице бурхатиме метель, забивая дух и залепляя окна снегом,- даже бабушка тихонько выскользнет за дверь и спустится в подвал.

Наверху, в большом доме, кашлятимуть, чхатимуть, хрипітимуть, стогнатимуть, у детей будет жар, дертиме в воспаленных горлянках, носы их станут словно вишни в [337] наливці, и по всем углам будут подстерегать коварные микробы.

И тогда, словно богиня лета, из подвала появится бабушка, пряча что-то под своей плетеной шалью. Она обойдет комнаты всех больных, и внизу, и наверху, и каждому нальет в стакан чистую душистой прозрачной жидкости, чтобы тот выпил ее одним духом. Лекарство иных времен, бальзам из солнца и разрешительных августовских предвечерьев, едва слышное бряжчання тележки с мороженым на мощеных улицах, серебристые стрелы фейєрверка в темном небе и ливень травы из-под газонокосилки, что движется муравьиными владениями,- и все это, все в одном стакане.

Да, даже бабушка, спустившись зимой в подвал по июньскую силу, видимо, тихонько постоит там одиночкой в тайном общении с собственной душой,- так же, как и дедушка, и отец, и дядя Берт, и кто-то еще из домочадцев,- и устремится воображением придание старины и было в дни, с дальними прогулками за город, с теплыми дождями, с духом пшеничных полей, жареной кукурузы, свежескошенного сена. Даже бабушка вновь и вновь повторять эти прекрасные, золотые слова, так же, как их сказано только, когда цветы высыпали в пресс, так же, как их будет чрезмерная концентрация каждой зимы, каждой белой зимы еще много лет назад. Вновь и вновь они будут взлетать с уст, как улыбка, как нежданный солнечный лучик среди тьмы.

Вино из одуванчиков. Вино из одуванчиков. Вино из одуванчиков.

Невозможно было услышать, как они появлялись. И почти не слышно, как исчезали. Только трава клонилась вниз, а потом снова поднималась. Они бежали вниз по склону холма, словно тени от облаков,- быстроногие мальчишки лета.

Дуглас отстал от других и заблудился. Отдуваясь, он остановился над оврагом, на самом краю темной пропасти, откуда веяло холодом. Нашорошивши уши, словно испуганный олень, он почуял опасность, грозную и древнюю как мир. Там город распадалось на две половины. Там кончалась цивилизация. Там была только глазок живая земля, и каждый час на ней происходили миллионы смертей и рождений.

И были там тропинки, протоптанные еще не протоптаны, которые свидетельствовали о стремлении ребят к путешествиям, безнастанних [338] странствий, нужных им, чтобы вырасти настоящими мужчинами.

Дуглас обернулся. Одна тропа большой припалою порохом змеей ползла в ледники, где в золотые летние дни жила зима. Вторая сбегала до раскаленного песчаного берега июльского озера. Третья вела к деревьям, где ребята, спрятавшись среди обильного листья, могли расти и созревать вместе с еще зелеными яблоками-кисличками. Еще одна - до персикового сада, до обоев винограда, арбузов, что, усыпленные солнцем, дремали на грядках, словно большие полосатые кошки. Та, даром что запустела и извилистая, упрямо тянулась к школе. Эта, прямая, как стрела, бежала просто в кино, где в субботу на утренних сеансах показывали ковбойские фильмы. А та, что свыше ручьем, выводила за город, в зеленый простор. Дуглас обратил глаза туда.

Кто бы мог сказать, где кончался город и начинался тот простор или наоборот? Кто бы мог сказать, что к чему относится - город до него или он до города? Всегда существовала и будет существовать неопределенная грань, где эти два соперники сходились в поединке, и один из них на определенное время брал верх, завладевая то какой-то тропинке, то видолинком, то поляны, то деревом или кустом. Необозримое суходольное море трав и цветов разливалось в далеких безлюдных полях, среди которых лишь кое-где попадались одинокие фермы, и в пору летнего буйства наринало на город. Каждую ночь зеленый простор лугов и далеких полей вливался оврагом до города, неся с собой влажный травяной дух, и город словно пустовало, мертвіло и вновь погрузало в землю. И каждое утро оказывалось, что яр еще немного вклинился в город, грозя затянуть в себя гаражи, так, словно то дырявые, затопленные водой лодки, и поглотить старые автомобили, оставленные на растерзание дождям и ржавчины.

- Эй! Эй! - То мчались сквозь тайны оврага, города ее времени Джон Хафф и Чарли Вудмэн.- Эгей!

Дуглас медленно двинулся по тропинке, которая вела за город. Действительно, надо было прийти сюда, к оврагу, чтобы увидеть две самые важные в жизни вещи - как ведется в мире людей и как ведется в мире природы. В конце концов, город представлял собой лишь большой корабль, полный людей, что выжил в невзгодах, и весь тот люд без конца суетился, очищая свою плавучую дом от бурьяна и ржавчины. Время от времени какая-то шлюпка-халупа, родной ребенок того корабля, смытое беззвучной бурей времени, утопала в немых [339] волнах термитников и муравейников, проваливалась в ненасытное пасть оврага, чтобы почувствовать, как в горячих сорняках мельтешат и шуршат, словно сухая бумага, мириады кузнечиков; чтобы совсем заглохнуть под пеленой пыли и паутины и в конце рассыпаться кучей закопченных обломков, словно гробница в сокрушительном огне, зажженном голубой молнией, мгновенным фотовспышкой озаряет этот триумф природы.

То вот что влекло сюда Дугласа - то потаенное состязание, в котором человек уривала что-то у природы, а природа вновь и вновь отвоевывала свое, и так из года в год; однако он знал, что город никогда не приобретает настоящей победы - оно живет в постоянной скрытой опасности, вооружившись газонокосилками, опрыскивателями, садовыми ножницами, и упрямо плывет вперед, пока его побуждает к этому цивилизация; но каждый дом в нем могут однажды захлюпнути и похоронить навеки зеленые волны, и тогда сгинет без следа и последний горожанин, а его газонокосилки, тяпки и лопаты, съеденные ржавчиной, рассыплются в прах.

Город. Зеленый простор... Дома. Яр... Дуглас растерянно поглядывал то туда, то туда. Как же соединить между собой этих двух соперников, как понять взаимосвязь между ними, когда...

Глаза его втупились в землю.

Первый летний обряд - сбор кульбабового цвета и заготовка вина - остался позади. Теперь надо было приступать ко второму, но Дуглас словно застыл и не зрушав с места.

- Дуг!.. Догоняй!.. Ду-у-уг!..- Голоса ребят затихли вдали.

- Я жив,- произнес Дуглас.- Но что с того? Они живее, чем я. Почему же так? Почему?

И вот стоя один, глядя на свои неподвижные ноги, он понял, в чем дело...

В тот вечер, возвращаясь домой из кино вместе с родителями и братом Томом, Дуглас увидел в ясно освещенной витрине магазина теннисные туфли. Он торопливо отвел глаза, но его ноги уже были в тех туфлях и оторвались от земли, а потом стремглав помчались вперед. Закружилась земля, застучали, словно крылья, полотняные навесы над [340] витринами - такой вихрь снял он за собой. А его родители и брат преспокойно шли дальше. Дуглас пятился между ними, не отрывая глаз от теннисных туфель в опівнічній витрине, которую они только что обошли.

- Хорошая была картина,- сказала мать.

- Угу,- пробормотал Дуглас.

Был уже июнь, и давно прошло время покупать на лето парусиновые туфли, легкие и тихие, словно теплый дождь, что шуршит по тротуарам. Июнь, когда земля полна первозданной силы, и все вокруг в развитии. Травы все еще приплывали в город с окраин, обтекали тротуары, надвигались на дома. В первую попавшуюся момент город мог перехилитись на борт и уйти на дно, не оставив по себе и следа в зеленом море клевера и сорняков. И Дуглас вдруг остановился, словно прикипев к намертво злютованої цементом красного кирпича тротуара, не в состоянии ступить ни шагу дальше.

- Папа! - вырвалось у него.- Там позади в витрине - теннисные туфли, те легкоступи «Парра»...

Отец даже не обернулся.

- А не скажешь ли ты, к чему тебе новые туфли? Можешь объяснить?

- Ну...

А к тому, что в них чувствуешь себя так, будто ты впервые этим летом скинул башмаки и побежал босиком по траве. Так, словно в зимнюю ночь высунул ноги из-под теплого одеяла и на них пахнуло холодным ветром из открытого окна, а ты все держишь их наружу и прячешь обратно под одеяло и только тогда, когда они станут словно слепленные из снега. В теннисных туфлях ты имеешь такое ощущение, будто впервые этим летом побрел по тихому ручью и видишь в прозрачной воде, как твои ноги, словно заломившись, идут немного впереди тебя самого.

- Папа,- сказал Дуглас,- это трудно объяснить.

Люди, которые делали теннисные туфли, откуда-то и знали, чего хотят и нуждаются ребята. Они підмощували под стельки мягкую болотную траву и особые пружины, а верх ткали из волокон растений, отбеленных и обожженных солнцем В бескрайних полях. А где-то глубоко в мягком нутре были спрятаны тонкие и тугие оленьи сухожилки. Люди, которые делали эти туфли, наверное, видели много ветров в бурных кронах деревьев и много рек, которые несут свои воды в озера. И все оно было в этих туфлях, и то было лето.

Дуглас попытался передать все это словами. [341]

- Ну да,- сказал отец,- но разве не такие твои прошлогодние туфли? Почему бы тебе не вытащить из кладовки их?

А Дугласу стало вдруг жалко мальчишек, которые жили в Калифорнии и ходили в теннисных туфлях круглый год,- они ведь и не знали, как приятно сбросить с ног зиму, стянуть с себя тяжелые и грубые кожаные башмаки, полные снега и дождя, и рана до темна бегать босиком, а потом впервые зашнуровать на себе новые летние туфли, в которых бігається еще лучше, чем босиком. И главное - чтобы они были новые, в этом весь чар. К первому сентября этот чар может развеяться, но теперь, в конце июня, он еще в полной силе, и такие туфли способны понести тебя над деревьями, над реками, над домами. У них, когда захочешь, перепрыгнешь и через забор, и через тротуар, и через дом.

- Неужели ты не понимаешь? - сказал Дуглас.- Прошлогодние просто не годятся.

Ведь прошлогодние туфли были уже мертвы внутри. Они имели чар только в прошлом году, когда их впервые взуто. Но на конец каждого лета оказывалось, что ты уже не можешь перепрыгивать в них через реки, деревья и дома, что они мертвы. А теперь было самое начало лета, и Дуглас знал, что в новых туфлях он сможет все, что угодно.

Они поднялись на крыльцо своего домика.

- Ну, то собирай деньги,- сказал отец.- Через месяц-полтора...

- Тогда уже и лето кончится!..

Погасили свет, Том уснул, а Дуглас лежал и смотрел на свои освещенные месяцем ноги, далеко, на другом конце кровати, свободные от тяжелых грубых ботинок: наконец с них спали те железные оковы зимы.

«Надо придумать какую-то причину. Объяснение, почему нужны новые туфли».

А кто не знает, что на холмах за городом у него множество друзей,- они розполохують коров, играют в завбачання погоды, жарятся на солнце, так что с них день в день слезают лоскуты кожи, словно листы отрывного календаря, а они и дальше жарятся. Если хочешь не отставать от них, надо бегать быстрее по лисиц и белок. А здесь, в городе, сами враги, роздрочені жарой, и потому они не могут забыть зимних невзгод и обид. Вперед за друзьями, и долой врагов! Таков был девиз этих замечательных туфель. Время бежит слишком быстро? Ты хочешь его догнать? Хочешь всегда быть быстроногий? Тогда [342] купи себе теннисные туфли-легкоступи «Парра»! Легко-ступы «Парра»!

Дуглас тряхнул копилку, и в ней едва звякнули - вот были и все его деньги.

«Когда тебе чего-то надо,- подумал он,- сам ищи к этому путей. Ну что же, впереди целая ночь, попробуем найти ту тропу сквозь лес...»

В центре городка одна за одной гасли витрины магазинов. В окно подул ветер. Словно речная течение - аж ногам захотелось податься за ней.

Во сне Дугласу виделось, как в высокой теплой траве бежит, бежит, бежит кролик.

Старый мистер Сендерсон расхаживал по своей обувной лавке, словно торговец домашними животными, привезенными со всех концов мира, что сидят в отдельных загородочках, а он на ходу ласково прикасается к каждой из них. Вот мистер Сендерсон погладил ботинки и туфли, выставленные в витрине,- некоторые казались ему котиками, некоторые собачками, и он бережно проводил по каждой паре рукой, поправляя шнурки, там подтягивая язычок. А тогда остановился посреди ковра, что лежал на полу магазина, огляделся вокруг и удовлетворенно кивнул головой. Где-то далеко загрохотал гром.

Еще мгновение назад в дверях Сендерсонового «Салона обуви» никого не было. И вот на пороге неуклюже стал Дуглас Сполдинг, вперив глаза в свои кожаные ботинки, как будто они были такие тяжеленные, что он не имел силы оторвать их от цементной ступеньки. Как только он там остановился, гром сразу замолчал. И тогда медленно, так, словно каждое движение доставляло ему боль, и не решаясь поднять глаза от сложенной чашечкой ладони, в которой держал деньги, Дуглас шагнул из яркого полудневого освещенная солнцем площадка в тень магазине. Тогда тщательно изложил столбиками на прилавок монеты по пять, десять, двадцать пять центов и стал ждать обеспокоенно, словно шахматист, который не знает, что постигнет его после этого хода - слава или позор.

- Можешь ничего не говорить! - молвил мистер Сендерсон.

Дуглас прикипел к месту.

- Во-первых, я знаю, что ты хочешь купить,- продолжал мистер Сендерсон.- Во-вторых, я каждый день вижу тебя у моей витрины. Думаешь, я не заметил? Ошибаешься. [343]

В-третьих, тебе нужны, если назвать их полным именем»: «несравненные, высшего сорта теннисные туфли-легкоступи «Парра», производства фирмы «Корона». Мягкие, как масло, прохладные, как мята!». В-четвертых, тебе нужен кредит.

- Нет! - крикнул Дуглас, тяжело дыша, так, словно целую ночь бегал во сне.- Не надо мне кредита, я имею лучшее предложение! - одним духом выпалил он.- Я вам все скажу, мистер Сендерсон, только сперва позвольте вас спросить. Не могли бы вы припомнить, сэр, когда вы сами в последний раз обували легкоступи «Парра?»

На лицо мистера Сендерсона набежала тень.

- Ну, лет десять или двадцать назад, а может, и тридцать... А что?

- Мистер Сендерсон, а вам не кажется, что в интересах вашей торговли вы, сэр, должны были бы и сами поносить эти теннисные туфли, которые вы продаете, хотя бы примерить на минуту, чтобы знать, какие они на ноге? Когда долго не звідуєш чего-то на себе, то волей-неволей забываешь, что оно такое. Он владелец «Табачных изделий» курит сигары, правда же? И кондитер, я думаю, пробует свой товар. Итак...

- Ты должен бы заметить,- заметил старик,- что и у меня на ногах что-то есть.

- Но ведь не легкоступи, сэр! Как вы будете продавать эти легкоступи, не восхваляя их покупателям? А как вы сможете их восхвалять, когда не знаете, какие они?

Дуглас говорил с таким жаром, что мистер Сендерсон аж отступил назад и потер рукой подбородок.

- Ну знаешь...

- Мистер Сендерсон,- не унимался Дуглас,- вы продайте мне одну вещь, а я тоже продам вам что-то не менее стоящее.

- Слушай, парень, неужели для этого так необходимо, чтобы я надел на себя те легкоступи? - спросил старик.

- Я очень хотел бы, чтобы вы это сделали, сэр! Старик вздохнул. А через минуту уже сидел и, тихонько посапывая, зашнуровував на своих длинных узких ногах теннисные туфли. Наряду с темными штанинами его брюк они казались чужими и неуместными. Наконец мистер Сендерсон поднялся.

- Ну, как они на ноге? - спросил Дуглас. [344]

- Он еще спрашивает! Прекрасно.- И старик хотел было снова сесть.

- Нет, прошу вас! - жестом остановил его Дуглас.- Мистер Сендерсон, а теперь, пожалуйста, попереступайте немного с пяток на носки, попереминайтеся, потупайте, будто скачете, а я докажу вам то, что хотел. Вот что я придумал: я отдаю вам эти деньги, вы отдаете мне туфли, и я остаюсь должен вам еще доллар. Но, мистер Сендерсон, но... как только я обую эти туфли, вы знаете, что будет?

- Что?

- Бам! Я пакую покупки, я разношены пакеты покупателям, я приношу вам кофе, я убираю и курю мусора, я бегу для вас на почту, на телеграф, в библиотеку! Я сюда, я туда, сюда, туда - аж в глазах рябит. Вы же теперь чувствуете, какие это туфли, мистер Сендерсон? Чувствуете, как быстро они будут носить меня сюда-туда? Какие тугие пружины в них внутри? Как они порываются бежать? Как они завладевают вашими ногами, и не дают вам покоя, и терпеть не могут, чтобы вы стояли на месте? Чувствуете, как быстро я буду делать для вас все, чего вы сами не захотите делать? Вы сидите себе здесь в холодке, а я ганятиму по всему городу! И на самом деле и не я, а эти туфли. Они гасатимуть по улицам, как сумасшедшие: шась за угол, шась обратно! И уже вон они где!..

Мистер Сендерсон стоял, ошеломленный таким ливнем слов. Этот безудержный поток подхватил его и понес, и он еще глубже засунул ноги в туфли, пошевелил пальцами, выгнул ступни, наважив на пятки. Так он стоял и тихонько, незаметно покачивался взад и вперед на легком ветерке, который дул в открытую дверь. Теннисные туфли неслышно вязли в мягком ковре, словно в густой траве джунглей или в масній глине. Старик степенно поднялся на цыпочки и снова уперся пятками в том пругке тесто, в приветливого, податливой землю. На лице у него отражались все его чувства, так, будто по нему перебегали мигающие разноцветные отсветы. Рот его чуть розтулився. И вот он понемногу перестал покачиваться, парень тоже замолчал, и теперь они стояли в глубокой, первобытной тишине и смотрели друг на друга.

Время от времени, шествуя по тротуару под палящим солнцем, магазин поминали редкие прохожие. А старик и парень все стояли неподвижно: парень - раскрасневшийся, [345] старый - с таким выражением лица, будто только что сделал какое-то открытие.

- Слушай, парень,- наконец отозвался он.- Не хотел бы ты где-то лет через пять продавать обувь в этом магазине?

- Ой, что вы, мистер Сендерсон, спасибо, но я еще не решил, кем мне стать.

- Станешь кем захочешь, сынок,- сказал старик,- обязательно станешь. Тебя никто не остановит.

Легкой походкой он перешел к стене, где было не менее чем десять тысяч коробок с обувью, и вернулся с туфлями для парня, а тогда взялся писать на листике бумаги какой-то список. Тем временем Дуглас обул и зашнурував туфли и теперь стоял в ожидании.

Старик подал ему список.

- Вот тебе десяток поручений, которые ты должен выполнить до вечера. Сделаешь все - и мы с тобой квиты, и ты мне больше не слуга.

- Спасибо, мистер Сендерсон! - И Дуглас порвался бежать.

- Постой! - крикнул старик.

Дуглас остановился и обернулся к нему.

Мистер Сендерсон перегнулся через прилавок.

- Ну, как они на ноге?

Парень посмотрел на свои ноги, которые были уже ген на реке, среди пшеничных полей, на ветру, что вовсю нес его прочь из города. Тогда поднял взгляд на старика - глаза его пылали, губы ворушились, но с них не слетело ни звука.

- Антилопы? - спросил старик, переводя взгляд с лица парня на туфли.- Газели?

Дуглас подумал, посомневался, тогда быстро кивнул головой. И почти в ту же секунду исчез. Что-то прошептал, резко повернулся - и как будто и не было его. И за дверью ни знака. Только едва слышался, замирая в тропической спекоті, шорох подошв.

Мистер Сендерсон стоял в залитых ослепительным солнцем двери и прислушался. Он помнил этот шорох от древних времен, еще с тех пор, как его самого захватывали мальчишеские мечты. Под ясным небом вприпрыжку неслись прекрасные существа и исчезали в зарослях под деревьями, все удаляясь и оставляя по себе только легкую луну.

- Антилопы...- молвил мистер Сендерсон.- Газели...

Он наклонился и поднял с пола брошенные парнем зимние ботинки, тяжелые от уже забытых дождей и давно [346] растаявшего снега. Потом, легко, мягко и неторопливо ступая, вышел из ослепительного освещенная солнцем площадка и вновь оказался в мире цивилизации...

Дуглас достал п'ятицентовий записную книжку в желтой обложке. Достал желтый карандаш «Тайкондерога». Развернул блокнот. Лизнул карандаш.

- Слушай, Том,- сказал он.- Ты со своими подсчетами и записями напровадив меня на одну мысль. Теперь и я так буду делать - буду вести учет различных событий. Вот думал ли ты, к примеру, что мы каждое лето снова и снова делаем то же самое, что делали и в прошлом, и в позапрошлом году?

- Это ты про что, Дуг?

- А о том, что мы каждый год делаем вино из одуванчиков, покупаем новые теннисные туфли, пускаем первый фейерверк, делаем лимонад, вытаскиваем из ног скабки, собираем лесные ягоды. Ежегодно то же и так же, никакой перемены, никакой разницы. Но это только одна половина лета, Томе.

- А вторая?

- Вторая - это то, что мы делаем впервые в жизни. - Как вот едим маслины?

- Нет, я о более важных вещах. Вот, к примеру, если бы вдруг оказалось, что дедушка или папа знают не все на свете.

- Да ты что! Они же знают все, что только можно знать!

- Не спорь, Томе. Я уже записал это в свои «Открытия и откровения». Они знают не все. Но это не такой уж и грех. И это я тоже открыл.

- А какие еще глупости ты там записал?

- Что я жив.

- Ха, вот это открытие! И все же знают...

- То, что я думаю об этом, осознаю это,- вот в чем открытие. Вот так живешь себе, что-то делаешь - и сам того не замечаешь. А потом вдруг видишь: ага, я живу, я делаю то и то,- и это действительно впервые в жизни. Вот я и поділю в своем блокноте лето на две половины. Сначала у меня идут «Обычные дела и события». Впервые в Этом году пил шипучку. Впервые пробежал босиком по траве. Впервые чуть не утонул в озере. Впервые ел арбуз. Убил первого москита. Впервые собирал одуванчики. Все это мы делаем из года в год и никогда о таком не думаем. [347]

А тут, во второй половине, будут «Открытия и откровения». Или, может, лучше «и " озарение» - тоже хорошее слово,-«осознание», га?.. А в общем так: когда делаешь что-то уже известное и привычное - ну, розливаєш в бутылки вино из одуванчиков и тому подобное,- то это идет в «Обычные дела и события». И когда потом об этом думаешь, то свои мысли, глупые они там или нет, записываешь в «Открытия и откровения». Вот что я записал о вино из одуванчиков: «Каждая его бутылка - это закупоренная и сохранена впрок доля лета девятьсот двадцать восьмого года». Ну как оно тебе, Том?

- Да я уже давно за тобой не успеваю.

- Я прочитаю тебе еще. Тут, в «Обычных делах и событиях», у меня записано: «Утром двадцать четвертого июня впервые этим летом поспорил с папой, и мне хорошо досталось». А в «Открытиях и откровениях» я написал об этом так: «Взрослые и дети не могут жить мирно потому, что это два разных народа. Они не такие, как мы. Мы не такие, как они. Действительно, разные народы - «и никогда этим двоим не сойтись» (1). Заруби это себе на носу, Томе!

- А таки правда, Дуг, твоя правда! Так оно и есть. Вот поэтому мы и не миримо с мамой и папой. Всегда все неладно, с утра до вечера. Ну и голова же у тебя, парень!

- Так что теперь, как увидишь за эти три месяца что-то такое, что уже делалось и делается вновь, скажи мне. И что ты об этом думаешь, тоже скажи. А на День труда(2) мы прочитаем все, что наберется за лето, и увидим, как оно получилось.

(1) Строка из баллады английского писателя Редьярда Киплинга.

(2) Официальный праздник в США, отмечаемый в первый понедельник сентября

- А я хоть сейчас могу тебе что-то сказать, Дуг. Бери карандаша... Так вот, на свете пять миллиардов деревьев. Об этом я вычитал в книжке. И под каждым деревом лежит тень, правда же? Получается, откуда берется ночь? А вот я тебе скажу. Ночь - это и есть вся та тень, что расползается из-под пяти миллиардов деревьев! Посуди сам! Можно сказать, тень затемняет воздуха, как будто грязь воду. Так вот если бы придумать такой способ, чтобы задержать ее под теми пятью миллиардами деревьев, то не было бы и ночи, и нам не приходилось [348] бы ложиться спать! Вот же оно и есть, Дуг,- что-то известное, обыкновенное, и что-то новое.

- Действительно, здесь есть и известное, и новое.- Дуглас лизнул свой желтый карандаш «Тайкондерога», который ужасно нравился ему этим своим названием.- Ну-ка, повтори то, что ты сказал.

- На свете пять миллиардов деревьев, и под каждым лежит тень...

Да, лето состояло из привычных обрядов, и каждый обряд имел свое время и свое место. Время и место делать лимонад или чай со льдом, или вино из одуванчиков, покупать летнюю обувь или бегать босиком; и, наконец, вскоре по всему поэтому наступало время торжественно цеплять на веранде качели.

Третьего летнего дня, где-то под вечер, дедушка выходил на веранду и словно невзначай начинал разглядывать два пустых кольца под потолком. Тогда неторопливо подходил к балюстрады, уставленной вазонами с геранью, как капитан Ахаз (1), осматривает пристальным взглядом ясный погожий день и ясное небо, слинив палец, чтобы проверить, нет ветра, и сбрасывал пиджак - не холодно ли будет этой призахідної часа в одной рубашке. Потом важно кивал головой, отвечая на приветствия других капитанов, также вышли собственными персонами на свои украшенные веранды посмотреть на тихое: ласковое сумерки, оставив своих жен чирикать или сердито лаять на манер болонок за темными противомоскитными сетками в распахнутых дверях.

- Ладно, Дугласе, будем цеплять. Они отыскивали в гараже и переносили на веранду пыльное сиденье на цепях, которое могло бы править и по парадное седло для слона и на котором так хорошо было наслаждаться тихими летними вечерами, и дедушка вешал его на кольца под потолком.

Дуглас, как легче весом, садился на качели первый. А уже потом и опасистий дедушка осторожно усаживался рядом с ним. И они, молча улыбаясь и кивая друг К другу, медленно покачивались вперед-назад, вперед-назад.

(1) Персонаж романа Германа Мелвилла «Моби Дик». [349]

Минут через десять на веранде появлялась бабушка с ведром воды и щетками и бралась мести, мыть и тереть пол. Затем из комнат выносили стулья и плетеные и полотняные креслица, чтобы всем хватило.

- Люблю посидеть на веранде раннего лета,- говорил дедушка,- пока москиты еще не заедают...

Где-то часов в семь, став под растворенным окном первого попавшегося дома, можно было услышать, как в столовой отодвигают стулья от столов, а потом кто-то начинает бренькати на старом, с пожелтевшими клавишами пианино. В кухнях черкали спички, бурлила в мийницях горячая вода, и первые вымытые тарелки с лязгом становились сушиться на проволочные полочки. Откуда-то доносились приглушенные расстоянием звуки граммофона. А еще через час на окутанных сумраком улицам под огромными дубами и вязами одна за другой оживали затененные веранды домов, и на них, словно фигурки, показывающие ту или иную погоду в часах с барометром, появлялись люди.

Первый выходил в густую и сладкую вечерний сумрак дядя Берт, а порой дедушка, потом отец, потом кто-то из двоюродных братьев, все же мужчины, в хмарках табачного дыма,- женщины еще оставались в немного прохололій кухне наводить порядок в своем женском миру, и оттуда доносились их голоса. А под крышей веранды уже переговаривались мужчины, сели, задрав ноги, кто куда мог, тем временем как ребята усаживались рядом на испачканных ступеньках или на деревянной балюстраде, откуда в течение вечера обязательно что-то падало - то вазон с геранью, то один из мальчишек.

Вот за москитной сеткой в дверях возникали призрачные фигуры бабушки, прабабушки и матери, и тогда мужчины подхватывались и суетились, предлагая им, где сесть. Женщины приносили с собой всевозможные веера - кто свернутую газету, кто бамбуковый веничек, кто надушенный платочек - и, разговаривая, обмахивали ими лицо.

О чем они целый вечер болтали, на следующий день уже никто не помнил. И ни для кого не значило, что те разговоры взрослых,- значило только то, что звуки их голосов, то гучніючи, то затихая, неслись над хрупкой папоротником, которая облямовувала веранду с трех сторон; значило только то, что городок понемногу затапливала темнота, спадая на дома, словно черная вода, и в этой темноте тлели огоньки сигар, и что разговор все [350] шла и шла. Сокотіння женщин лил улицу, полохаючи первых москитов, и те знавісніло танцевали в воздухе. Язык мужчин впитывала в себя древесина старого дома, и, закрыв глаза и прислонив ухо к половиц пола, можно было услышать глухой несмолкаемый рокот мужских голосов, то гучнішав, то затихал, словно далекий землетрясение где-то в политических сферах.

Дуглас прислонялся спиной к сухих досок веранды, обрадован и успокоенный всеми теми голосами, надеясь, что они никогда не смолкнут и их неторопливый бег с тихим жебонінням струменітиме по его телу, по приплющених веках, будет вливаться в сонные уши. Поскрипывание кресел-качалок смахивало на сюрчання сверчков, сюрчання сверчков похоже на поскрипывание кресел-качалок, а замшелая бочка под водосточной трубой у окна столовой плодила уже которое поколение москитов, обещая пищу для разговоров еще на много лет впредь.

Так хорошо было сидеть летним вечером на веранде, так беззаботно и спокойно, аж хотелось, чтобы он продолжался без конца. Это все были приятные, устоявшиеся обычаи: мужчины розкурювали люльки, в бледных руках женщин мигтіли в полумгле вязальные спицы, потом все брались до мороженого-эскимо в серебристых обертках, кто приходил, кто уходил. Потому что в течение вечера там устигало погостить чуть ли не весь городок: заглядывали соседи из смежных домов и с той стороны улицы; останавливались по дороге, проезжая в своем басовитому электрическом автовізку, мисс Ферн и мисс Роберта и время прокатывали Том а Дугласа вокруг квартала, а потом заходили посидеть минутку, обмахнуть веерами розшарілі лицо; а то Еще мистер Джонас, скупщик хлама, оставив свою лошадку и фургон где-то поблизости под деревьями, торопливо поднимался по лестнице на веранду с таким нетерпеливым видом, словно его распирало от слов и он должен был сказать что-то новое, чего никто еще не слышал,-• и как-то так получалось, что об этом действительно никто до этого не слышал. И наконец - Дети, что дотемна пропадали невесть где, играя в прятки или гоняя ногами пустую банку, а тогда, засапані, раскрасневшиеся, неслышно, как бумеранги, возвращались тихим лужайкой до веранды и сразу же начинали клевать носом под бесконечное усыпляющее жебоніння голосов...

О, какая это была роскошь - лежать там по вечерам, напоєними духом папоротника и травы, вечерами, полными шелесливих сонных голосов, которые словно сновали [351] окружающую темноту. Дуглас лежал так тихо и невозмутимо, что взрослые забывали о его присутствии и говорили себе дальше, обдумывая планы, которые касались его и их собственного будущего. И голоса их все жебоніли и плыли прочь с освещенными луной облаками табачного дыма, а ночные бабочки, похожие на поздний яблоневый цвет, легонько бились в уличные фонари, и голоса все плыли и плыли в будущее...

В тот вечер мужчины собрались перед табачной лавкой и ну курить дирижабли, топить боевые корабли, взрывать динамитные заводы - одно слово, пичкать свои бренные роты теми же бациллами, от которых они однажды заклинит навечно. Смертоносные тучи клубились вместе с дымом своих сигар и неслись прочь, окутывая раздраженного мужчину, который незаметно стоял в стороне, прислушиваясь к их речи, в которой и скрежетали лопаты гробокопів и раз виделось: «прах и пепел». То был Лео Ауфмен, городской ювелир, стоял, расширив большие и блестящие черные глаза, но в конце взмахнул хрупкими, словно у ребенка, руками и испуганно воскликнул:

- Да ладно вам! Ради Бога, оставьте эту панихиду!

- Дело говорите, Лео,- сказал дедушка Сполдинг, что проходил именно там, прогуливаясь, как и каждый вечер, со своими внуками Дугласом и Томом.- Но кому, как не вам, Лео, унять этих прорицателей. Смастерите что-то такое, что сделает будущее более ясным, беззаботным, полным радости. Вы же собственноручно составляли велосипеды, чинили автоматы в Галереи, были городским кіномехані ком, разве нет?

- Да!- бросил Дуглас.- Смастерите нам Машину счастья!

Все засмеялись.

- А вы не смейтесь,- сказал Лео Ауфмен.- Как мы до сих пор применяли машины? Только людям на горе? Вот! Сколько раз казалось, что вот уже человек и машина поладнають, вдруг - бабах! Кто-то там где-то підмахлює - и самолеты начинают сбрасывать на нас бомбы, а автомобили летят кувырком с обрыва. Разве плохо, что парень просит Машину счастья? Нет! Никак... [352]

Голос Лео Ауфмена притих, потому что он уже отошел на край тротуара и ласково, словно к живому существу, дотронулся до своего велосипеда.

- А что я потеряю? - бормотал он.- Сколочу там или там клочок кожи на пальцах, приложу несколько фунтов железа, немного недосплю... И змайструю, ей-богу!

- Лео,- сказал дедушка,- мы же не до того...

И Лео Ауфмен уже ехал теплым летним вечером, нажимая на педали своего велосипеда, и издали донесся его голос:

- Возьму да и змайструю...

- А знаете,- уважительно сказал Том,- он же смастерит, будьте уверены.

Когда бы вы увидели, как Лео Ауфмен легко, по инерции, катит на велосипеде вымощенными кирпичом по вечерним улицам, то поняли бы, что этот человек всегда в согласии с миром и его одинаково радует и шорох репейника в разогретой траве под подмухами горячего, словно из топки, ветра и гудение электрических проводов на мокрых от дождя столбах. Он был из тех людей, для которых и бессонная ночь - не мука, а благословенная пора, когда можно вдоволь поразмышлять о гигантский часовой механизм Вселенной: не раскрутится когда до конца его пружина, или, может, она подворачивается сама собой, кто знает? И хоть сколько ночей он об этом передумал, прислушиваясь к мраку, однако определенному выводу прийти не мог и склонялся то к одному мнению, то к другой...

Вот и теперь, едучи на велосипеде по улицам городка, он думал: а какие главные встряски в нашей жизни? Человек рождается, растет, стареет, умирает... Ну, рождение - здесь трудно что-то поделать. А вот как насчет других трех этапов?

В голове у него, сверкая легкими золотыми спицами, крутились колеса его Машины счастья. Это должна быть машина, которая помогла бы ребятам изменить нежный персиковый пушок на шероховатую поросль, а девушкам развиться из неприметных бутонов в яркие цветки. Да и в преклонных летах, когда твоя тень словно тянет тебя вниз, и ты лежишь среди ночи без сна, и сердце твое отсчитывает миллиарда ударов,- его изобретение даст человеку возможность спокойно уснуть вместе с опавшими листьями, как ото. засыпают осенью мальчишки, удобно простягтись на копне [353] сухого сена и охотно становясь частью природы, что поринае в мертвый сон...

- Папа!.. - Через лужайку навстречу ему бежали все шестеро его детей: Сол, Маршалл, Джозеф, Ребекка, Рут, Ноэми,- в возрасте от пяти до пятнадцати, и все вместе тянулись взять у него велосипеда, и все время тормошили его за рукава.

- Мы тебя ждем. У нас сегодня мороженое! Восходя к веранде, Лео чувствовал где-то там в темноте улыбку жены.

Все принялись есть, и пять минут прошли в блаженной молчании. А тогда Лео поднял в руке полную ложку серебристого, как лунный свет, мороженого, как будто оно содержало в себе все тайны Вселенной и их следовало касаться осторожно, и сказал:

- Слушай, Лина, а что ты скажешь, если я попробую изобрести Машину счастья?

- Что-то случилось? - быстро спросила жена.

Дедушка вел Дугласа и Тома домой. На полпути мимо них градом метеоров пронеслась ватага мальчишек во главе с Чарли Вудменом и Джоном Хаффом, и сила ее притяжения была так велика, что оторвали Дугласа от дедушки и Тома и потащила за ними в овраг.

- Не заблукай, парень!

- Нет, дедушка, нет...

И ребята погрузились в темноту.

Том и дедушка прошли остаток дороги домой молча, и только тогда, когда они уже подошли к веранде, Том, сказал:

- Ты ба, Машина счастья! Это же надо!

- Відсапайся,- сказал дедушка. Часы на городской управе выбил восьмую.

Часы на городской управе выбил девятую. Становилось уже поздно, а на этой улочке маленького городка в большом штате огромного края на планете Земля стремительно падала в темную пропасть Вселенной, куда-то там или никуда, была уже настоящая ночь, и Том ощущал каждую милю этого падения. Он сидел возле надворных дверей и высматривал сквозь противомоскитную сетку в летучую темноту, [354] что с невинным видом делала вид, будто она совершенно неподвижна. Только если лечь и закрыть глаза, то почувствуешь, как вращается под твоей кроватью Земля, а темное море ударяет тебе в уши, наплывая и разбиваясь о невидимые скалы.

В воздухе пахло дождем. Мать гладила белье, и Том слышал, как она брызгает сзади него из бутылочки от томата на хрустящее сухое полотно.

А за квартал оттуда еще была открыта одна лавочка - та, что принадлежала миссис Сингер.

Наконец, когда миссис Сингер уже вот-вот должна была закрыть свою лавочку, мать сжалилась на Тома и сказала:

- Збігай купи пинту (1) мороженого, и смотри, чтобы она хорошо натоптала.

Книга: Рэй Брэдбери вино из одуванчиков Перевод Владимира Митрофанова

СОДЕРЖАНИЕ

1. Рэй Брэдбери вино из одуванчиков Перевод Владимира Митрофанова
2. Том спросил, нельзя ли взять с шоколадной подливкой, потому что он не...
3. Его дети, перед тем ссорились и ужасно орали, моментально...
4. И она будто снова видела тех трех ребят, что бежали прочь...
5. - Том,- прошептал Дуглас,- мне крайне нужно попутешествовать всеми...
6. - Нет ничего легче. У меня же не голова, а настоящий киноаппарат....
7. - Бедный парень,- вздохнул мужчина.- Он же безхитра душа, ты...
8. - Ты, наверное, С Сполдінгів,- сказала мисс Лумис до Дугласа.-...
9. Летняя ледник. Летняя ледник летнего дня! Они...
10. - ...Тридцать пять, тридцать шесть... Осторожно, не упади. Ну и...
11. Колдунья медленно подняла голову и посмотрела на ребят таким...
12. Каждый, кто хоть раз услышал эти песни мистера Джонаса, который придумывал...
13. Вкуснятина/ Как подходило это слово к мелко порезанных...

На предыдущую