lybs.ru
Не для Гриши паляница. / Украинская народная мудрость


Книга: Фридрих Ницше. Так говорил заратустра. Пер. Анатолий ОНИШКО


Фридрих Ницше. Так говорил заратустра. Пер. Анатолий ОНИШКО

ПЕРЕДНЕЕ СЛОВО ЗАРАТУСТРЫ

1

Когда Заратустре прошло тридцать, покинул он свою родину и озеро своей родины и пошел в горы. Здесь он радовался духом своим, и одиночеством своим, и десять лет это его не угнетало. И наконец изменилось сердце его, и однажды утром проснулся он с зарею, стал перед солнцем и так обратился к нему:

- О великое светило! Или был бы ты счастлив, если бы не мало кому сиять?!

Десять лет устаєш ты над моей пещерой. Тебе надоело бы свет твой и путь твой, когда бы здесь не было меня, моего орла и моей змеи.

Но мы каждое утро поджидали тебя, впитывали щедроты твои и благословляли тебя за них.

Посмотри! Я переполнился своей мудростью, как пчела, которая собрала слишком много меда, мне нужны руки, простертые ко мне.

Я хотел бы дарить и раздавать, пока мудрые среди людей снова обрадовались бы глупости своей, а бедные - своему богатству.

Для этого я должен спуститься вниз как делаешь каждый вечер ты, когда отправляешься за море и несешь свое сияние на ту сторону, в щедротне светило!

Как и ты, я должен пойти на схилок, говоря об этом словами людей, тех, к кому я хочу спуститься.

То благослови же меня, о спокойное око, что смотрит без зависти даже самое большое счастье!

Благослови полный доверху бокал, чтобы влага золотом потекла зіїього и понесла по всем-всюду отблеск твоей радости!

Посмотри! Этот бокал стремится вновь опустеть, и Заратустра хочет опять стать человеком.

Так начался схилок жизни Заратустры, его конец.

2

Заратустра сошел уединением с гор, и никто не трапивсь ему навстречу. И когда он вступил в лес, перед ним неожиданно предстал старец, покинувший свою святую обитель, ища в лесу корни. И молвил старый до Заратустры:

- Знаю я этого путника - несколько лет назад он здесь уже проходил. Заратустра было имя его, но он изменился.

Тогда нес ты свой прах на гору - неужели хочешь теперь нести свой огонь в долины? Не боишься, что поджигателя накажут?

Да, я узнаю Заратустру. Чистый взгляд у него, и на устах его нет скуки. Не потому ли и идет он, как будто танцует?

Заратустра преобразился, ребенком стал Заратустра, Заратустра проснулся - что же тебе надо среди уснувших?

Языков среди моря, ты жил в одиночестве, и море качало тебя. Леле, ты хочешь ступить на сушу? Леле, ты хочешь снова сам нести свое тело?

Ответил Заратустра:

- Я люблю людей.

- А зачем же,- сказал святой,- подался в леса и пустыню я? Разве не потому, что слишком любил людей?

Теперь я люблю Бога, а людей не люблю. Человек для меня слишком несовершенен. Любовь к человеку убила бы меня.

Ответил Заратустра:

- Что я говорил о любви! Я несу людям дар!

- Не давай им ничего,- сказал святой. - Лучше возьми у них толику и неси вместе с ними - это будет им приятное, если только ты сам получишь от этого удовольствие!

А как хочешь им дать, дай не больше, чем милостыню, и еще пусть они сами попросят ее у тебя!

- Нет,- отвечал Заратустра,- милостыню я не подаю. Для этого я не достаточно беден.

Святой засмеялся с Заратустры и сказал ему так:

- Что ж, смотри, чтобы они приняли от тебя твои сокровища. Люди не доверяют самітникам и не верят, что мы приходим дарить.

Наши шаги по улицам звучат для них слишком одиноко. И когда ночью они услышат в своих кроватях человека, идущего задолго до восхода солнца, то, наверное, спрашивают себя: куда этот вор скрадывается?

Не иди к людям, оставайся в лесу! Иди уж лучше к зверям! Почему ты не хочешь быть таким, как я,- медведем среди медведей, птицей среди птиц?

- А что делает святой в лесу? - спросил Заратустра.

Ответил святой:

- Я сочиняю песни и пою их; и когда я слагаю песни, я смеюсь, и плачу, и мугичу.

Так славлю я Бога.

Пением, плачем, смехом и мугиканням я славлю Бога, который является моим Богом. А что несешь ты в подарок нам?

На эти слова, Заратустра поклонился святому и сказал:

- Что же я вам дам?! Позвольте мне скорее уйти отсюда, чтобы я не взял чего-то у вас!

Так разошлись они, старик и младший, и каждый сміявсь, как смеются дети.

И когда Заратустра оказался в одиночестве, то сказал своего сердца:

- Бывает же такое! Этот святой старец еще не слышал в своем лесу, что Бог умер!

3

Когда Заратустра пришел в соседний город, что лежало под лесом, то увидел на базаре много людей - им обещали показать канатоходця. И Заратустра произнес так к людям:

- Я скажу вам, кто такая сверхчеловек. Человек - это то, что надо преодолеть. Что вы сделали, чтобы ее преодолеть?

Все существа до сих пор создавали что-нибудь выше себя; а вы хотите стать оттоком этой великой наводнения и готовы скорее вернуться к зверя, чем преодолеть человека?

Что для человека обезьяна? Посмешище или невыносимый стыд. И тем самым должен быть человек для сверхчеловека - посмешищем или невыносимым стыдом.

Вы прошли путь от червя к человеку, но многое в вас осталось от червя. Когда вы были обезьянами, но и до сих пор еще человек есть в большей степени обезьяна, чем некоторые из обезьян.

Даже самое мудрое из вас - это всего лишь размолвка и мешанина растения и химеры. И разве я говорю вам становиться химерами или растениями?

Вот что скажу я вам о сверхчеловеке!

Сверхчеловек - это суть земли. И пусть ваша воля скажет: пусть сверхчеловек станет сутью земли!

Заклинаю вас, братья мои, оставайтесь верны земле и не верьте тем, кто говорит вам о надземные надежды! То отравители - осознают они того или нет.

Они презирают жизнь, те вмирущі и сами отравлены, от которых устала земля. Поэтому пусть они сгинут!

Когда хула Бога была величайшей хулой, но Бог умер, и с ним умерли и богохульники. Теперь самое ужасное преступление - хулить землю, так же, как и уважать нутро непостижимого глубже, чем суть земли!

Когда душа смотрела на тело пренебрежительно - и пренебрежение тогда была в величайшем уважении, она хотела видеть тело тощим, гидотним, голодным. Так она думала освободиться от тела и от земли.

О, эта душа была сама еще худая, гидотна и голодная - и жестокость была ее наслаждением!

Но и теперь еще, братья мои, скажите мне: что извещает вашему телу о вашу душу? Разве ваша душа не нищета, не грязь и не жалкое удовлетворение?

Поистине, человек - это грязный поток. Надо быть морем, чтобы принять в себя грязный поток и не стать занечищеним.

Смотрите, я рассказываю вам о сверхчеловеке: она и есть это море, и в нем может утонуть ваша большая пренебрежение.

Что то наивысшее, чего вы могли бы понести? Это час великого презрения. Час, когда даже собственное счастье вам станет отвратительным, так же, как собственный разум и собственная добродетель.

Час, когда вы скажете: «Что мне собственное счастье! Оно - убожество, бр^уд и жалкое удовлетворение! Мое счастье должно бы оправдать свое существование!

Час, когда вы скажете: «Что мне собственный разум! Или добивается ли он знания, как лев своей пищи? Он - нищета, грязь и жалкое удовлетворение!»

Час, когда вы скажете: «Что мне собственная добродетель! Она еще не побудила меня до безумия. Как стомивсь я от своего добра и от зла своего! Все это - нищета, грязь и жалкое удовлетворение!»

Час, когда вы скажете: «Что мне собственная справедливость! Я не вижу, что я - жар и угля. А праведник - это тот, что весь жар и угля!»

Час, когда вы скажете: «Что мне собственно соболезнования! Разве сострадание - не крест, на котором распинают того, кто любит людей? И мое сочувствие - не распятие».

Или вы уже говорили так? Или вы уже орали так? Ах, если бы я услышал такое ваше мольбы!

Не грех ваш - неприхотливость ваша взывает к небесам, ваша неситість даже в грехах ваших вопиет к небесам!

Где же та молния, что лизнула бы вас своим языком? Где то неистовство, которое вам следует привить?

Смотрите, я рассказываю вам о сверхчеловеке: она и есть та молния, она - то неистовство...

Так говорил Заратустра. Но тут из толпы кто-то крикнул:

- Мы уже наслушались о канатоходця, теперь покажите его!

И люди все засмеялись из Заратустры. А канатоходец, полагая, что речь идет о нем, взявсь к работе.

4

Смотрел Заратустра на людей и удивился. А тогда он сказал:

- Человек - это: канат, надетая между зверем и сверхчеловеком,: канат над пропастью.

Опасно влезать на канат, опасно идти по ней, опасно оглядываться, опасно от страха вздрогнуть и остановиться.

Величие человека в том, что она - мост, а не цель', и любить в человеке можно лишь то, что он - переход и гибель.

Я люблю тех, которые не умеют жить иначе, чем обречены на гибель,- потому что они ступают по тросу.

Я люблю тех, кто умеет глубоко презирать, ибо они умеют глубоко чтить, ибо они - стрелы, стремящиеся к другому берегу.

Я люблю тех, кто не сначала ищет за звездами основания погибнуть или стать жертвой, а жертвует себя земле, чтобы земля некогда принадлежала надлюдині.

Я люблю того, кто живет для познания и кто хочет познать, чтобы жил некогда сверхчеловек. Потому что так он хочет своей гибели.

Я люблю того, кто трудится и изобретает, чтобы построить дом надлюдині и подготовить для нее землю, животных и растения,- ибо он хочет своей гибели.

Я люблю того, кто любит свою добродетель ибо добродетель - это воля к гибели и стрела, стремится к другому берегу.

Я люблю того, кто не оставляет для себя ни капли духа, но хочет быть духом своей добродетели ибо так он как дух становится мостом.

Я люблю того, кто из своей добродетели творит свой поезд и свою обреченность,- ибо так он хочет во имя своей добродетели еще жить и не жить.

Я люблю того, кто не хочет иметь слишком много добродетелей. Одна добродетель - это большая добродетель, чем две, ибо она - весомее связка, на которой держится обреченность.

Я люблю того, у кого расточает себя душа, кто не надеется благодарности и не благодарит сам, ибо он всегда дарит и не хочет себя жалеть.

Я люблю того, кто стыдится, когда ему выпадает счастливый жребий, и спрашивает себя: «шахрую я в игре?» Потому что он хочет погибнуть.

Я люблю того, кто впереди своих поступков разбрасывает золотые слова и делает всегда больше, чем обещает, ибо он хочет своей гибели.

Я люблю того, кто оправдывает тех, что придут, и прощает тех, что ушли,- потому что он хочет погибнуть от тех, что есть.

Я люблю того, кто карает Бога своего, поскольку его любит, ибо он должен погибнуть от гнева Бога своего.

Я люблю того, у кого душа и в ранах глубокая и кто может погибнуть от малой приключения,- так охотно идет он по мосту.

Я люблю того, у кого душа переполнена, аж он забывает о себе самом и обо всем, что в нем есть,- так все становится его гибелью.

Я люблю того, кто свободен духом и свободен сердцем, ибо голова у него - только лоно сердца его, а сердце ведет его к гибели.

Я люблю всех, что, как тяжелые капли падают поодиночке из темной тучи, нависшей над человеком,- они предвещают молнию и погибают как предвестники.

Смотрите, я предвестник молнии и тяжелая капля из тучи, но имя той молнии - сверхчеловек.

5

После этих слов Заратустра снова посмотрел на народ и умолк. «Стоят себе,- сказал он, до своего сердца,- смеются себе. Нет, не понимают они меня, слова мои не для их ушей.

Может, надо сначала поотрывать им уши, чтобы они научились слушать глазами? Может, надо греметь, как литавры или как проповедники покаяния? Может, они верят только заикам?

В них есть что-то такое, чем они гордятся. Но как они называют то, что придает им

гордости? Они называют это воспитанием, образованием - вот что отличает их от козопасів.

Тем-то они и не любят слышать слова «пренебрежение». Итак, я буду говорить к их гордости.

Итак, я буду говорить им о том, кого больше презирают, а это - последний человек.

И так сказал Заратустра людям:

- Наступает то время, когда человек поставит себе за цель саму себя. Наступает то время, когда человек посеет зерно наивысших своих надежд.

Еще нива ее достаточно плодородная для этого. Но нива это когда обнищает и истощится, и уже не вырастет на ней ни одно высокое дерево.

Беда! Наступает то время, когда человек уже не сможет пустить стрелы своей страсти выше и дальше за человека, а тетива ее лука разучится звенеть и заставляют нас!

Говорю вам: нужно еще иметь хаос в себе, чтобы попытаться родить звезду-танцовщицу. Говорю вам: вы еще имеете хаос в себе.

Беда! Наступает то время, когда человек не сможет уже родить звезды. Беда! Наступает время наиболее попираемой человека, который уже не сможет презирать саму себя.

Смотрите! Я показываю вам последнюю человека.

«Что такое любовь? Что такое творение? Что такое страсть? Что такое звезда?» - так вопрошает последний человек и моргает глазами,

Земля змаліла, и выпрыгивает на ней последний человек и делает все маленьким. Род его неистребим, как земляные блохи; последний человек живет дольше всех.

«Мы придумали счастье»,- говорят последние люди и моргают.

Они покинули края, где было трудно жить, потому что им захотелось тепла. Они еще любят ближнего и трутся возле него, потому что хотят тепла.

Болеть и не доверять - это, как на них, грех, и ходят они осмотрительно. Только дураки еще спотыкаются о камни или о людей!

Время от времени немножко яда - и будут приятные сны. А напоследок много яда - это для приятной смерти.

Они еще трудятся, ибо труд - развлечение. Однако следят, чтобы развлечение их не утомила.

Никто не становится уже ни бедным, ни богатым - и то, и то доставляет слишком много хлопот. А кому еще охота властвовать? А кому еще охота слушаться? И то, и то доставляет слишком много хлопот.

Нет пастыря, есть лишь стадо! Каждый хочет равенства, все равны кто имеет другое мнение, тот сам идет в сумасшедший дом.

«Прежде весь мир был сумасшедший»,- говорят самые хитрые и моргают.

Они умны и знают все, что было когда-то, так вот насмехаться можно без конца-края. Они еще ссорятся, но быстро мирятся, чтобы не нанести вред желудку.

Они имеют свою небольшую радость днем и имеют свою небольшую утешение ночью - и здоровье уважают.

«Мы придумали счастье»,- говорят последние люди и моргают.

Здесь закончилось первое Заратустрине слово, называемое еще «передним словом», ибо в этом месте Заратустру оборвал крик и радость толпы. «О Заратустра,- кричала она,- дай нам эту последнюю человека, сделай нас этими последними людьми! И мы подарим тебе сверхчеловека!»

И толпа ликовала, и все причмокивали языками. И Заратустре стало грустно, и сказал он сердца своего:

- Они не понимают меня - мое слово не для их ушей.

Видимо, слишком долго я жил в горах, слишком часто прислушивался к ручьев и деревьев - теперь я обращаюсь к этим людям, как к козопасів.

Непреклонна душа моя и ясная, как горы на рассвете. И они думают, что я холодный и люблю жуткие шутки.

И вот они смотрят на меня и смеются - а смеясь, еще и ненавидят меня. В их смехе - лед.

6

И тогда случилось такое, что все уста онемели и все взгляды застыли. Ибо тем временем канатоходец взялся к своему делу - вышел из двери и двинулся по тросу, напнутій между двумя башнями, то есть над рынком и над людьми. Именно когда канатоходец преодолел половину пути, дверца открылась во второй раз, из них выскочил пестро, как шут, одетый парнишка и быстро начал догонять первого.

- Поскорей, хромой! - звучал его страшный голос. - Поскорей, ледацюго, перекупщику, набілена пико! А то полоскочу тебя закаблуком! Что ты здесь делаешь, между башнями? Твое место в башне, тебе надо сидеть там, а не заступать дорогу лучшем от себя! - С каждым словом он все ближе и ближе подходил к первому, а когда оказался от него лишь за шаг, то произошло что-то ужасное, вот тогда все уста онемели и все взгляды застыли: он по-сатанинскому

вереснув и перепрыгнул через того, кто был на его пути. А тот, увидев, что соперник побеждает, розгубивсь, пошатнулся на канате, бросил шест и даже скорее за нее, размахивая руками и ногами, повалил наземь. И базар, и люди стали похожи на море, когда налетает буря,- все сломя голову бросились врассыпную, а прежде всего оттуда, где мало гримнутись тело.

И Заратустра не двинулся с места, и прямо возле него упало тело, разбитое и изуродованное, но еще не мертвое. За волну разбит пришел в себя и увидел Заратустру, стоявшего возле него на коленях.

- Что ты здесь делаешь? - проговорил наконец он. - Я давно знал, что черт меня перечепить. Теперь он тянет меня в ад. Хочешь стать ему помехой?

- Присягаю честью, друг,- отвечал Заратустра,- нет ничего такого, о чем ты говоришь,- ни черта, ни ада. Твоя душа умрет еще скорее, чем тело,- не бойся же ничего!

Мужчина недоверчиво посмотрел на Заратустру.

- Когда ты говоришь правду,- отозвался он,- то я, теряя жизнь, ничего не теряю. Я не намного лучше животное, которое толчками и голодом научили танцевать на канате.

- Не совсем так,- сказал Заратустра. - Ты из опасности сделал себе ремесл

ло, а за это нельзя никого презирать. Теперь ты гинеш от своего ремесла, и за это я хочу тебя похоронить своими руками.

На эти слова умирающий уже ничего не ответил, только пошевелил рукой, будто хотел пожать руку Заратустре в знак благодарности.

7

Тем временем вечерело, базар погрузился в темноту, и люди разошлись, ибо устают даже любопытство и страх. А Заратустра все еще сидел на земле возле мертвого, углубленный в размышления,- так забыл он о времени. Наконец наступила ночь, и холодный ветер подул на одинокого мужчину. Тогда поднялся Заратустра и сказал в сердце свое:

- Воистину, хороший улов сегодня у Заратустры! Не поймал ни одного человека, то поймал хоть трупа.

Жуткое человеческое существование да еще и лишено смысла: скоморох может стать его злой судьбой.

Я хочу учить людей смысла их бытия. А он, смысл,- это сверхчеловек - молния из темной тучи, которой является человек.

И я им все еще далек, и разум мой не говорит их ума. Для людей я еще середина между взбалмошным и трупом.

Темна ночь, темны пути Заратустры в. Пойдем, холодный и закляклий спутнике! Я понесу тебя туда, где похороню своими руками.

8

Сказав так до сердца своего, Заратустра нанес себе на спину трупа и отправился в дорогу. И не прошел он и сотни шагов, как к нему кто-то подкрался и зашептал ему на ухо. О, да это же не кто иной, как шут с башни!

- О Заратустра,- сказал он,- уходи из этого города прочь. Слишком много людей здесь тебя ненавидят. Ненавидят тебя добрые и праведные и называют своим врагом и ненавистником; ненавидят тебя правоверные и говорят, что ты опасен для общества.

Твое счастье, что они посмеялись с тебя: ведь и в самом деле, ты говоришь, как шут. Твое счастье, что ты пристал к тому мертвого пса; этим унижением сегодня ты спас себя. Но уходи из этого города прочь - или завтра я перепрыгну через тебя, живой через мертвого.

Сказав так, мужчина исчез. А Заратустра направился темными улицами дальше.

У городских ворот случились ему могильщики. Они приурочили ко Заратустре факелами в лицо, узнали его и стали насмехаться с него.

- О, Заратустра несет мертвую собаку! Это хорошо, что Заратустра стал могильщиком! Ибо наши руки слишком чисты для этого стерва. Не собирается ли Заратустра украсть у черта его пищу? Да бери уже! Вкусно тебе поужинать! Когда только черт не лучший вор, чем Заратустра! Он еще стащит и сожрет их обоих!

Так гробари смеялись и переговаривались между собой.

Заратустра не сказал к ним ни словом и пошел своей дорогой. Два часа шел он через леса и болота, раз до него доносилось голодное волчий вой, и наконец он и сам почувствовал голод. Поэтому остановился возле одинокой хижины, в которой светилось.

- Голод осаждает на меня, как разбойник,- сказал Заратустра. - Он осаждает на меня в лесах, в болотах, поздно ночью.

Странные прихоти у моего голода. Часто он появляется только после завтрака или обеда, а сегодня не давал о себе знать целый день. Где же он медлил?

И с этими словами постучал Заратустра в дверь хижины. Вышел старик с каганцом в руках и спросил:

- Кто это пришел ко мне и потревожил плохой мой сон?

- Живой и мертвый,- отвечал Заратустра. - Дайте мне поесть и попить, потому что днем я забыл об этом. Кто накормит голодного, то собственную душу порадует - так говорит мудрость.

Старик ушел, но тотчас же вернулся и вынес Заратустре хлеба и вина.

- Недобрый этот край для проголодавшегося,- сказал он. - Поэтому я и живу тут. До меня, отшельника, приходят животные и люди. И позови же своего спутника поесть и выпить, он устал еще больше, чем ты.

Ответил Заратустра:

- Мертв мой спутник, его я вряд ли уговорю.

- Меня это не волнует,- сердито буркнул старик. - Кто стучит в мой дом, должен брать то, что я даю. ешьте и будьте здоровы!

Затем Заратустра шел еще два часа, положившись на дорогу и на свет звезд, потому что привык к ночным странствиям и любил смотреть в лицо всему, что спит. А когда стало светать, Заратустра оказался в глухом лесу, и дальше не было дороги. Тогда он положил мертвого в дупло у себя над головой - чтобы до него не добрались волки, а сам лег под деревом на мох. И сразу же уснул, сморенный телом, но невозмутимый душой.

9

Долго спал Заратустра, и не только утренняя заря, но и полуденное солнце заглянуло ему в лицо. И наконец глаза его розплющились. С удивлением посмотрел Заратустра на лес и тишину, с удивлением посмотрел у себя самого. Потом спешно поднялся, как мореплаватель, вдруг увидел землю, и обрадовался, потому что ему открылась новая истина. И Заратустра так сказал до сердца своего:

- Свет сошел на меня - мне нужны спутники. Не мертвые спутники и трупы, которых должен носить повсюду с собой, а живые.

Так, мне нужны живые спутники, которые пойдут за мной своей охотой - пойдут туда, куда я захочу.

Свет сошел на меня - не до людей будет говорить Заратустра, а к спутникам! Заратустра не должен быть пастухом и собакой в стада!

Соблазнить многих из стада - вот для чего пришел я. Гнев я вызову людей в стада - грабителем хочет быть Заратустра для пастухов.

Пастухи, говорю я, но они называют себя благодетелями и праведниками. Пастухи, говорю я, но они называют себя правоверными.

Взгляните же на этих благодетелей и праведников! Кого ненавидят они найлютіше? Того, кто разбивает их скрижали ценностей, разрушителя, преступника, что, собственно, является творцом.

Посмотрите на сторонников всех верь! Кого ненавидят они найлютіше? Того, кто разбивает их скрижали ценностей, разрушителя, преступника, что, собственно, является творцом.

Спутников ищет создатель, а не покойников, а также не стад и не верующих. Создателей ищет создатель, тех, что вписывают новые ценности на новые скрижали.

Спутников ищет создатель и жнецов-побратимов, ибо все у него созрело для жатвы. И ему недостает сотни серпов - поэтому он срывает колосья и негодует.

Спутников ищет создатель и тех, что умеют точить свои серпи. их назовут разрушителями и врагами добра и зла. И они пожнивують и произведут праздник.

Товарищей ищет Заратустра в созидании, в жатве, в празднике. Что бы он творил со стадами, пастухами и трупами?!

И ты, мой первый спутнике, оставайся с миром! Хорошо похоронил я тебя в дупле, хорошо спрятал твой прах от' волков.

И я расстаюсь с тобою, ибо время пришло. От рассвета до рассвета осенила меня новая истина.

Не пастухом я имею быть, не могильщиком. Никогда уже не заведу я язык с людьми, в последний раз обращаюсь к покойника.

Создателям, жнецам и тем, что справляют праздник, я хочу товаришити - радугу я хочу им показать и ступеньки все до сверхчеловека.

Самітникам я спою свою песню и тем, кто уединился вдвоем; и у кого есть уши слышать неслыханное, тому хочу я обременить сердце счастьем своим.

Я стремлюсь к своей цели, иду своей походкой; за нерешительных и нерадивых я перескочу. Пусть станет моя походка их загибом!

10

Так сказал Заратустра в сердце своем, как солнце высоко уже к полудню; и поднял вопросительно глаза вверх, ибо услышал над собою резкий покрик птицы. И чудо! В воздухе широкими кругами парил орел, а с ним - змея, но не как добычу, а как подруга, потому обкрутилася кольцами вокруг его шеи.

- Эти двое - мои! - сказал Заратустра и возрадовался всем сердцем.

- Наиболее гордая существо под солнцем и самая умная существо под солнцем - они поднялись в небо, чтобы увидеть все, как есть.

Они хотят узнать, жив ли еще Заратустра. Поистине, жив ли я еще?

Среди людей на меня поджидала еще большая опасность, чем среди зверей; опасными путями идет Заратустра. Пусть же ведут меня мои звери!

Сказав так, Заратустра вспомнил слова святого в лесу, вздохнул он и сказал до сердца своего:

- Хотел бы я стать мудрее! Я вообще хотел бы быть таким же мудрым, как моя змея!

И я прошу невозможного, поэтому попрошу свою гордость всегда идти в паре с моей мудростью!

И как меня покинет, когда моя мудрость - ах, как она любит улетать! - пусть тогда моя гордость улетит вместе с моей глупостью!

Так начался схилок жизни Заратустры его конец.

СЛОВА ЗАРАТУСТРЫ

ТРИ ПРЕВРАЩЕНИЯ ДУХА

Название я вам три превращения духа: как дух становится верблюдом, львом верблюд и, наконец, лев ребенком.

Много тяжелых тяжестей выпадает духовые - крепкому, выносливому духовые, полном святобливості; тяжелых, щонайважчих тяжестей требует сила его.

«Что такое бремя?» - вопрошает выносливый дух, уклякаючи, будто верблюд, и хочет, чтобы хорошо его нагрузили.

«Какой груз тяжелый, герои? - вопрошает выносливый дух. - Я хочу взять его на себя и порадоваться силе своей».

Не означает это вот что: потерпеть такого унижения, чтобы заставить страдать спесь свою? Заставить зблиснути глупость свою, чтобы осмеять свою мудрость?

Или это означает вот что: отречься от своего дела, когда оно празднует победу? Взойти на высокие горы, чтобы искусить искусителя?

Или это значит: питаться жолудьми и травой познания и ради истины терпеть голод душевный?

Или это означает вот что: быть больным и отправить розрадників, а подружиться с глухими, которые никогда не услышат того, что ты хочешь?

Или это означает вот что: войти в грязную воду, если это вода истины, и не гнать от себя холодных лягушек и теплых жаб?

Или это означает вот что: любить того, кто нас презирает, и подать руку привидению, когда он хочет нас напугать?

Все эти трудные тяготы берет на себя выносливый дух; как груженый верблюд, который спешит в пустыню, так спешит и дух в свою пустыню.

Однако в найсамотнішій пустыне совершается второе превращение: дух оборачивается здесь у льва, он хочет добыть себе свободу и властвовать в собственной пустыне.

Своего последнего властелина ищет он здесь врагом хочет стать ему, и своему последнему Богу, хочет соревноваться с великим драконом за доблесть.

Кто же этот великий дракон, которого дух не хочет признавать властелином и Богом? «Ты должен» - так зовут великого дракона. И львов дух говорит: «Я хочу».

«Ты должен» лежит в духа на пути и искрится золотом, словно лускавий зверь, и на каждой чешуе сверкает золотом: «Ты должен!»

Тысячелетние ценности блестят на этих чешуйкам, и самый могущественный из всех драконов говорит так: «Все ценности всех вещей блестят на мне».

«Все ценности уже созданы, и каждая созданная ценность - это я сам. Поистине, «Я хочу» не смеет больше существовать!» Так говорит дракон.

Братья мои, зачем нужен в духовые лев? Чего не хватает еще запряженной животным, зрече-ней и святобливій?

Творить новые ценности - это и львиные еще не в силах, но творить себе свободу для нового созидания - на такое львиная сила способна.

Чтобы обрести свободу, а также священное «нет» даже перед долгом - для этого, братья мои, нужен лев.

Завоевать себе право на новые ценности - это самое страшное завоевание для духа длительного и святобливого. Поистине, это для него - грабеж, дело грабіжного зверя.

Как свою святыню, любил он когда-то «Ты должен», а теперь, чтобы грабежом обрести свободу в своей любви, он должен видеть даже в этой святыне безумие и произвол; для такого грабежа нужен лев.

И скажите, братья мои, на что еще способен человек, что даже льву не по силам? Почему лев-грабитель должен еще стать ребенком?

Ребенок - это невинность и забвение, новое начало, игра, колесо крутится само собой, первый взмах, праздники согласие со всем.

Да, братья мои, для игры созидания нужно святое слово согласия - своей воли хочет теперь дух, свой мир добывает себе миром забытый.

Три превращения духа я вам назвал - как дух стал верблюдом, львом верблюд и, наконец, лев ребенком.

Так сказал Заратустра. В тот раз он был в городе, что звалось Рябая Корова.

О КАФЕДРАХ ДОБРОДЕТЕЛИ

Заратустре хвалили одного мудреца, который умел хорошо говорить о сне и о добродетели; за это его очень уважали и благодарили, и все юноши садились перед кафедрой. К нему пошел Заратустра и вместе с юношами сел перед кафедрой. И так говорил мудрец:

- Шаноба и стыд перед сном! Это прежде всего! И обходите тех, кто спит плохо и ночью не смыкает глаз!

Даже вор набирается стыда перед сном: неслышно скрадывается он ночью. И потерял стыд ночной сторож, бесстыдно он носит свой рожок.

Спать - не простая штука: уже даже целый день перед сном - и то морока.

Десять раз ты должен за день преодолеть самого себя: это вызовет хорошую усталость, это мак души.

Десять раз ты должен помириться сам с собой, потому что преодоление - это неприятность, и плохо спит непомирений.

Десять истин ты должен отыскать за день, а то дошукуватимешся истины и ночью, и душа твоя останется голодная.

Десять раз на день ты должен смеяться и быть веселым, а то ночью тебя будет беспокоить желудок, этот отец журбы.

Немного кто знает это, и следует иметь все добродетели, чтобы спать хорошо. Или решусь я ложно свидетельствовать? Или решусь на прелюбодеяние?

Или позволю себе я требовать служанки ближнего своего? Все это помешало бы хорошему сну.

И даже имея все достоинства, надо уметь еще одно: вовремя отсылать до сна даже добродетели.

Чтобы эти милые женщины не ссорились между собой! И за тебя тоже, несчастный!

Мир с Богом и соседом этого требует хороший сон. А еще живи в мире с соседским чертом! А то наведываться ночью к тебе.

Шаноба к власти и послушание, даже к кривой власти! Этого требует хороший сон. Разве я виноват, что власть любит ходить на хромых ногах?

Как на меня, то лучший пастух, кто гонит свою овцу на самую зеленую леваду,- это способствует хорошему сну.

Не хочу себе я ни глубокой почета, ни больших сокровищ - от этого бывает воспаление селезенки. Однако дурно спится без такого-сякого клада.

Небольшое общество милее мне, чем зло, лишь бы оно навідувалось и шло себе вовремя. Это способствует хорошему сну.

Весьма нравится мне и нищие духом - они навевают сон. Они блаженны, особенно как им отдают должное.

Так проходит день в доброзвичайного. И когда ночь наступает, я, конечно, не важуся звать сон! Не хочет он, чтобы его звали,- его, добродетелей обладателя!

Нет, я помню, что делал и о чем думал днем. Пережевывая все, как корова, я спрашиваю себя терпеливо: где же, собственно, десять твоих переборень?

И где твоих десять примирений, десять истин и десять веселья, что ими сердце мое себя радовало?

Когда я так рассудительно все сорок мыслей своих взвешиваю, вдруг нападает на меня сон - непрошенный, обладатель добродетелей.

Сон налегает мне на глаза - и веки тяжелеют. Сон касается уст моих, - и они остаются розтулені.

Поистине тихо он подступает ко мне, милейший из воров, и похищает у меня мысли - и стою тогда я глуп, как эта кафедра.

И не долго стою я тогда - я уже ложусь.

Так Заратустра мудреца того слушал и смеялся в душе. И сказал он сердца своего:

- Глупцом кажется мне этот мудрец с его сорока мыслями. И я верю, что он разбирается хорошо во сне.

Счастлив и тот, кто живет вблизи этого мудреца! Такой сон заразен, даже сквозь грубую стену он заразить может.

Чары живут даже в этой его кафедре. И не напрасно сидели юноши перед проповедником добродетели.

Мудрость его призывает: будьте бдительны, чтобы иметь глубокий сон. И поистине, если бы жизнь не имела смысла, и мне пришлось выбирать бессмыслица, то оно, это бессмыслица, и мне показалось бы наиболее достойным выбора.

Теперь мне ясно, чего люди, ища некогда учителей добродетели, искали прежде всего. Крепкого сна, они искали и макоцвітної добропорядочности!

Для всех этих прославленных мудрецов за кафедрами мудрость была сном без сновидений: лучшей сути жизни они не ведали.

Еще и сегодня не хватает таких, как тот проповедник добродетели, и не все они такие искренние - и время их прошло. И не долго им еще стоять - они уже лежат.

Блаженны снолюби, потому что скоро они окунутся в сон.

Так сказал Заратустра.

О ТЕХ, КТО ВЕРИТ В ПОТУСТОРОННИЙ МИР

Достиг однажды и Заратустра бентежною мнением по ту сторону человека - как и каждый, кто верит в потусторонний мир. Творением Бога страждущего и замученного показался мне тогда здесь мир.

Сновидением показался мне тогда здесь мир и поэтическим творением Бога - красочным дымкой перед глазами недовольного Всевышнего.

Добро и зло, радость и страдание, я и ты - все показалось мне красочным дымкой перед глазами творца. Взор свой от себя отвлечь захотел творец - и тогда создал он мир.

Пьянка это радость для страдальца - отвлечь взгляд он страданий своих и забыться. Как пьянящую радость и самозабвения я воспринимал когда-то мир.

Это мир, вечно несовершенный, отражение вечного противоречия и несовершенное отражение, опьяняющая радость для его несовершенного творца; таким я воспринимал когда-то мир.

Так и я достиг когда бентежною мнением по ту сторону человека, как и каждый, кто верит в потусторонний мир. И действительно по ту сторону человека?

Ох, братья мои, этот Бог, которого я создал, был человеческим творением и человеческим глупо, как и все боги!

Человеком он был, к тому же лишь нищей частью человека и моего «я»: из моего собственного праха и пламени пришел он, этот призрак. Поистине, не из того мира пришел он ко мне!

Что же случилось, братья мои? Я преодолел себя, страждущего, отнес свой собственный прах на гору, ярче пламени нашел в себе. И взгляните! Тогда призрак отшатнулся от меня!

Верить в такие призраки теперь было бы для меня, того, кто выздоровел, страданием и мукой - теперь это было бы для меня страданием и унижением. Так я говорю тем, кто верит в потусторонний мир.

Страдания и несостоятельность - вот что сотворило все потусторонние миры, а также та куцая безумность счастье, что ее испытывает только найстражденніший.

Усталость, что хочет одним скачком, скачком смерти, достигнуть конца, нищая усталость неведения, что даже не хочет уже ничего хотеть,- это она создала всех богов и все потусторонние миры.

Верьте мне, братья мои! Тело, разуверившееся в теле,- вот что обмацувало пальцами обманутого духа последние стены.

Верьте мне, братья мои! Тело, разуверившееся в земле,- вот что слышал, как говорила сама к себе чрево бытия.

И тогда захотело оно пробиться головою сквозь последние стены, не только головой - и добраться «того света».

Но «тот свет» хорошо скрыт от человека, то знелюднений, нечеловеческий мир - собственно, небесное ничто, и чрево бытия не вещает человеку иначе, чем сам человек.

Поистине, трудно доказать всякое бытие, трудно заставить его говорить. Скажите мне, братья мои, не убедительно доказаны удивительные вещи?

Да, это Я и противоречивость и сложность этого Я говорят якнайщиріше о своем бытие - это творческое, требовательное, поцінувальне Я, которое есть мера и ценность вещей.

И это якнайщиріше бытия, это Я-говорит о теле и стремится к телу, даже как творит вдохновенно, и мечтает, и бьется разбитым крыльями.

Все искреннее научается оно говорить, это Я - и чем больше учится, тем больше находит слов и почета для тела и земли.

Новых гордости научило меня мое Я, я учу людей: не прятать больше головы в песок небесных вещей, а нести ее свободно, земную голову, что творит суть земли!

Новой воле я учу людей - желать этого пути, которого слепо держалась человек, и хвалить его, и не збочувати уже из него, как это делают больные и умирущі!

Больные и умирущі, те, что презирали тело и землю и изобрели небо и спасены капли крови,- но даже сладкие и мрачные эти напитки брали они у тела и земли!

Своей нищеты хотели они избежать, а звезды были им слишком далеко. Тогда вздыхали они: «О, если бы существовали-таки пути небесные, чтобы проскользнуть в другое бытие и счастье!» И тогда придумали они свои хитрости и кровавый напиток!

Они, неблагодарные, мечтали отречься от своих тел и этой земли. И кому обязаны они судорогами и блаженством своего отречения? Телу своему и этой земли.

Снисходительный Заратустра к больным. Поистине, не гневается он на их утехи всевозможные и на их неблагодарность. Пусть же они выздоровеют и станут теми, что все преодолевают, пусть создадут себе более совершенное тело!

Не сердится Заратустра и на того, кто выздоравливает, когда тот нежно смотрит заблуждение свою и в полночь скрадывается до могилы Бога своего; но слезы его для меня все еще остаются.

Всегда много больного народу было среди тех, что творят заблуждение и умлівають за своим Богом; яростно ненавидят они познающего и ту самую младшую из добродетелей, которая называется искренностью.

Взгляды их обращены всегда назад, в темные времена - тогда, конечно, заблуждение и вера были совсем другие; исступление ума была богоподібністю, а сомнение грехом.

Слишком хорошо знаю я этих богоподобных они хотят, чтобы в них верили, а сомнение чтобы считался грехом. Слишком хорошо знаю я также, во что они сами верят больше всего.

Поистине, не в потусторонние миры и не в спасительные капли крови, а в плоть больше всего они веруют, и их собственная плоть - вещь для них несомненна.

Но плоть для них - вещь болезненная, и они охотно вылезли бы из шкуры. Тем-то они прислушиваются к проповедникам смерти и сами проповедуют потусторонние миры.

Лучше слушайтесь, братья мои, голоса здорового плоти - этот голос самый искренний и чистый.

Искреннее и чище говорит здоровое плоть, совершенная и свободно выпрямленная: она говорит о сути земли.

Так сказал Заратустра.

О ТЕХ, КТО ПРЕЗИРАЕТ ПЛОТЬ

К тем, кто презирает плоть, хочу я сказать слово свое. Не переучуватись и переучивать должны они, а лишь распрощаться с собственной плотью - так вот, заніміти.

«Я - плоть и душа»,- так говорит ребенок. И почему бы не брать примера с детей?

И пробужденный, обученный говорит:

- Я - только плоть и ничто другое, а душа - просто слово для обозначения чего-то во плоти.

Плоть - это большой разум, множественность с одной сутью, война и мир, стадо и пастух.

Твой небольшой ум - тоже орудие твоей плоти, брат мой; это маленькое орудие, эту игрушку своего большого ума ты называешь «духом».

«Я»,- говоришь ты и очень гордишься этим словом. И еще больше за него то, во что ты не хочешь верить,- твоя плоть с ее большим умом; она не говорит «я», а творит его.

Что испытывает познающий дух, то никогда не имеет в себе завершение. И сознание и дух хотели бы тебя убедить, что они - завершение всех вещей; они такие тщеславные.

Сознание и разум - это орудие и игрушки; за ними стоит еще «само». «Именно» ищет и глазами сознания, прислушивается и ушами духа.

«Именно» всегда прислушивается и ищет - сравнивает, подчиняет, завоевывает, разрушает. «Именно» господствует и является обладателем даже над «я».

За твоими мыслями и чувствами, брат мой, стоит могущественный повелитель, неведомый мудрец - его зовут «именно». В твоей плоти живет он, он и есть твоя плоть.

Ума больше в твоей плоти, чем в твоей высшей мудрости. И кто знает, зачем твоей плоти твоя высшая мудрость?

Твое «именно» смеется с твоего «я» и с его гордых выходки. «Что мне те выходках и взлеты мысли? - говорит оно себе. - Это - путь окольными путями к моей цели. Я - это поводок для «я», от меня идут идеи его».

«Именно» говорит «я»: «Здесь почувствуй боль!» И вот «я» страдает и думает, как перестать страдать,- и собственно для этого оно и должно думать.

«Именно» говорит «я»: «Здесь почувствуй радость!» И вот «я» радуется и думает, как бы радоваться еще чаще - и собственно для этого оно и должно думать.

К тем, кто презирает плоть, хочу я сказать слово. То, что они презирают,- предмет их внимания. То что же создало внимание и пренебрежение, ценность и желание?

Творческое «именно» создало себе внимание и пренебрежение, создало радость и горе. Творческая плоть создало себе дух как опору своего желания.

Даже в своей глупости и пренебрежению, вы, кто презирает плоть, вы служите собственном «самому». Я говорю вам: ваше «именно» хочет умереть и отворачивается от жизни.

И уже не в состоянии оно делать того, к чему больше всего стремится: творить выше себя. Этого ему хочется больше всего, в этом весь его пыл.

Но оно уже опоздало - и вот ваше «именно» хочет погибнуть, вы, кто презирает плоть.

Погибнуть хочет ваше «именно», и поэтому вы начали презирать плоть! Потому что не могут уже творить выше себя.

И поэтому вы сердитесь на жизнь и на землю. Неосознанная зависть проглядывает в косом взгляде вашего презрения.

Я вашим путем не пойду, вы, кто презирает плоть! Вы для меня - не мост для сверхчеловека!..

Так сказал Заратустра.

О РАДОСТИ И СТРАСТИ

Брат мой, если у тебя есть добродетель и это добродетель твоя, то ни с кем не владеешь ты им совместно.

Конечно, ты хочешь называть ее по имени и ласкать: тебе хочется подергать ее за ушко и немножко утешиться ею.

И взгляни! Вот ты разделил ее имя с людьми, и сам со своей добродетелью стал людьми и стадом!

Уж лучше бы ты сказал: нет ни названия, ни имени потому, что дарит душе моей муку и наслаждение и к тому же является моим внутренним голодом.

Пусть добродетель твоя будет слишком высока, чтобы ее доверить имени: если тебе хочется о ней сказать, то не соромсь лепетать о ней.

Так лепечи: «Это - мое добро, я его люблю, таким оно вполне нравится мне, только для себя я хочу этого добра.

Я стараюсь его не как закона Господня, я стараюсь его не как человеческую установку и потребность: оно мне не указатель в понадземний мир и в рай.

Только земную добродетель люблю я - мало в ней мудрости, а меньше всего ума всечеловеческого.

Но эта птица свила у меня гнездо - поэтому я люблю ее и прижимаю к сердцу; теперь она у меня высиживает свои золотые яички».

Так ты должен лепетать и хвалить свою добродетель.

Когда ты имел страсти и называл их злыми. Но теперь имеешь только свои добродетели они выросли из твоих страстей.

Ты зажег эти страсти своей высшей целью - и вот они стали твоими достоинствами и предпочтениями.

А если бы ты был из тех, что безудержны в ярости, похотливые, фанатичные, мстительные, то:

В конце концов все твои страсти обратились бы в добродетели, а все твои дьяволы - на ангелов.

Когда ты имел диких собак в подземелье, и в конце концов они превратились в птичек и милых болтушек.

С трут своих приготовил ты себе бальзам, ты корову доил скорби своей - теперь ты пьешь сладкое молоко ее вымени.

И никогда уже никакое зло не вырастет в тебе, разве только зло из борьбы твоих добродетелей.

Брат мой, если тебе повезло, то ты имеешь только одну добродетель и не больше - так легче идти тебе через мост.

Прекрасно иметь много добродетелей, но это тяжелая участь; не один шел в пустыню и убивали себя, ибо утомился быть битвой и полем битвы добродетелей.

Брат мой, война и битва - это зло? И такое зло необходимо, необходимы и зависть, и недоверие, и клевета между твоих добродетелей.

Посмотри, как каждая из твоих добродетелей к высшему стремится: для себя хочет она весь твой дух, чтобы он был ее герольдом, она хочет всей твоей силам в гневе, ненависти и любви.

Ревнива каждая добродетель в другой, а ревность - ужасная вещь. Даже добродетели могут погибнуть из-за ревности.

Кого окутывает пламя ревности, тот, словно скорпион, в конце концов возвращает ядовитое жало против самого себя

Ох, брат мой, разве ты никогда еще не видел, как добродетель возводит сама на себя клевету и сама себя убивает?

Человек - это то, что следует преодолеть, и поэтому ты должен любить свои добродетели - ибо от них ты погибнешь.

Так сказал Заратустра.

О БЛЕДНОМ ПРЕСТУПНИКЕ

Вы не хотите убивать, вы, судьи и жрецы, пока животное склонит голову? Взгляните, бледный преступник склонил голову, из его глаз говорит великое презрение.

«Мое «я» - это то, что следует преодолеть; мое «я» служит мне большим пренебрежением к человеку»,- так говорят глаза его.

То, что он осудил себя, было его самой высокой мигом: не дайте возвеличенному вновь вернуться в свою низость!

Нет спасения для того, кто так страдает от себя самого,- разве только смерть быстрая.

Ваш смертный приговор, а судьи, должно быть жалостью, а не мщением. И когда вы убиваете, то смотрите, чтобы сами оправдывали жизнь!

Не достаточно помириться с тем, кого вы убиваете. Ваша скруха пусть станет любовью к сверхчеловека - так вы еще оправдаете свою жизнь!

«Враг»,- должны говорить вы, а не: «Злоумышленник». «Больной»,- должны говорить вы, а не: «Мерзавец». «Дурак»,- должны говорить вы, а не «Грешник».

И ты, судье красный, если бы ты сказал все, что сделал уже в помыслах, то всякий закричал бы: «Прочь эту мерзость, этого ядовитого червя!»

И помыслы - одно, поступок - вторых, а образ поступка - третье. Колесо причинности между ними не вращается.

Образ заставил эту бледную человека побледнеть. На высоте своего поступка была, когда делала его, и не снесла его образа, когда она поступила.

Всегда смотрела на себя как на такую, что совершила один только поступок. Безумием я это называю - исключение превратился в сущность свою.

Ключ в небе завораживает курицу; удар, нанесенный человеком, заворожил ее скудный ум; безумием после поступка я такое называю.

А судьи, слушайте! Есть еще одно безумие - оно бывает перед поступком. Ох, как на меня, вы заглянули в эту душу не достаточно глубоко!

Красный судья говорит так: «Почему этот преступник убил? Он хотел ограбить». И я говорю вам: душа его хотела не грабежа, а крови: он жаждал счастья ножа!

Однако скудный ум его не понял этого безумия и убедил его. «Что значит кровь! - говорил он. - Разве ты не хочешь заодно совершить хотя бы грабеж? Или по-мстить?»

1 он послушался своего бедного разума:

свинцом навалилась его речь на преступника, и он, убивая, ограбил. Он не хотел постесняться своего сумасшествия.

И вновь налегает свинец на него - свинец вины, и опять его бедный разум такой упорный, такой скованный, такой тяжелый.

Если бы он мог только головой встряхнуть, то груз упал бы вниз; но кто встряхнет этой головой?

Что такое этот человек? Куча болезней, через дух выползают в мир; здесь они хотят подкараулить свою добычу.

Что такое этот человек? Клубок диких змей, которые редко когда бывают спокойны друг возле друга,- они расползаются по миру в поисках добычи.

Посмотрите на это убогое тело! Как страдало оно и к чему стремилось - вот что пыталась понять эта бедная душа-она объясняла все радостью убийства и жаждой к счастью ножа.

Кто теперь заболеет, на зло нападает, которое теперь стало злом; он хочет причинить боль тому, кто боль ему причиняет. И были другие времена, было другое зло и добро.

Когда злом были сомнения и воля до «самого». Тогда больной становился еретиком и колдуном: как еретик и колдун страдал он и хотел причинить страданий другим.

Но такое не для ваших ушей: это повредило бы вашим добрым добродетелям, говорите вы мне. И что мне до ваших добрых добродетелей!

Многое в ваших добрых качествах вызывает во мне отвращение и, поистине, не зло их. Я бы хотел, чтобы на них нашло безумие, от которого они погибли, как этот бледный преступник!

Поистине, я бы хотел, чтобы безумие их называлось истиной, или верностью, или справедливостью; но они имеют и свою добродетель: любят долго жить, да еще и в плачевном самовдоволенні.

Я - перила свыше потоком: хватайтесь за меня, кто может за меня ухватиться! И я не костыль для вас.

Так сказал Заратустра.

ЧТЕНИЕ И ПИСАНИЕ

Из всего написанного я люблю только то, что пишут своей кровью. Пиши кровью, и ты узнаешь, что кровь - это дух.

Не легко понять чужую кровь - ненавижу я читателя от нечего делать.

Кто знает читателя, тот для читателя уже ничего не делает. Еще одно столетие читателей - и дух сам засмердиться.

То, что каждый имеет право научиться читать, надолго портит не только писание, но и мысль.

Некогда дух был Богом, потом стал человеком, а теперь становится вообще толпой.

Кто пишет кровью и призывами, тот хочет, чтобы его не читали, а заучивали наизусть.

В горах кратчайший путь от вершины до вершины, но для этого надо иметь длинные ноги. Призывы должны быть вершинами, а те, к кому обращена речь,- большими и высокими.

Воздух разреженный и чистый, опасность - рядом, а дух, полный радостной злобы: так это хорошо подходит друг к другу.

Я хочу, чтобы вокруг меня были кобольди, потому что я мужественный. Мужество отгоняет призраков и создает сама для себя кобольдів - мужество хочет смеяться.

Я уже не чувствую себя с вами: и облако, которую я вижу под собой, тот мрак и бремя, что с ним я смеюсь,- это и есть ваша грозовая туча.

Когда вам хочется вознестись, вы сводите глаза вверх. А я опускаю глаза вниз, ибо я уже поднялся.

Кто из вас может смеяться и одновременно быть возвышенным?

Кто сходит на самые высокие вершины, тот смеется из всех трагедий на сцене и в жизни.

Мужественными, беззаботными, насмешливыми, сильными - такими хочет нас видеть мудрость: она - женщина и любит всегда только войовника.

Вы мне говорите: «жизнь Тяжело нести». И зачем бы вам показалась ваша гордость поутру и ваша покорность вечером?

Жизнь нести тяжело, но не прикидайтесь такими розніженими! Мы все прекрасные вьючные ослы и ослицы.

Что у нас общего с розовым бутончиком, который дрожит, потому что на теле у него капля росы?

Это правда, мы любим жизнь, и не потому, что мы привыкли жить, а потому, что привыкли любить.

В любви всегда есть немного безумия. Но и в безумии всегда есть немного разума.

И мне, благосклонному к жизни, кажется, что бабочки, мыльные пузыри и те, из людей, кто похож на них, больше всех знают о счастье.

Когда Заратустра видит, как порхают эти легкие, изысканные, глупенькие, оживленные и мелкие души, у него наворачиваются слезы, и ему хочется петь.

Я поверил бы только в Бога, который умеет танцевать.

А когда я увидел своего демона, то понял, что он серьезный, основательный, глубокий, торжественный; это был дух тяжести, благодаря ему все вещи падают вниз.

Убивают не гневом, а смехом. Вставаймо, давай убивать дух бремени!

Я научился ходить - с тех пор я пускаюсь бегать. Я научился летать - с тех пор меня уже не надо сначала пнуть, чтобы я сдвинулся с места.

Теперь я легок, теперь я летаю, теперь я вижу себя под собой, теперь сквозь меня танцует какой-то Бог.

Так говорил Заратустра.

О ДЕРЕВЕ НА ГОРЕ

Заратустре бросилось в глаза, что один юноша избегает его. Однажды вечером Заратустра шел в одиночестве в горах вокруг города, что звалось Рябою Коровой, и глип - встретил того юношу. Он сидел под деревом и усталым взглядом смотрел на долину. Заратустра дотронулся до дерева, под которым сидел юноша, и сказал так:

- Если бы я захотел потрясти руками это дерево, то не смог бы.

И ветер, невидимый нам, терзает и гнет его, куда захочет. Хуже нас гнут и дергают невидимые руки.

Поднялся юноша ошарашен и сказал:

- Я слышу здесь Заратустру, а только что я думал о нем.

Ответил Заратустра:

- Тогда чего же ты испугался? С человеком бывает то же, что и с деревом.

Чем больше он стремится вверх, к свету, тем сильнее тянутся ее корни вниз, в землю, в мрак, вглубь - к злу.

- Да, ко злу! - воскликнул юноша. - Как могло случиться, что ты раскрыл мою душу?

Усмехнулся Заратустра и сказал:

- Много душ совсем нельзя раскрыть, разве только если сначала их придумать.

- Да, ко злу! - воскликнул юноша еще раз. - Правду сказал ты, Заратустра. Я уже и сам в себя не верю с тех пор, как стал жаждать вверх; никто уже не верит в меня. Почему это бывает?

Я слишком быстро становлюсь другим: мой сегодняшний день отрицает мой день вчерашний. Ступая вверх, я часто перепрыгиваю через ступеньку, и этого не прощает мне ни одна ступень.

А когда я вверху уже, то замечаю, что совсем одинок. Никто не заговорит до меня, холод одиночества заставляет меня дрожать. Что же меня манит там, наверху?

Пренебрежение моя и желание мое растут одновременно; чем выше я поднимаюсь, тем больше презираю того, кто поднимается. Что его манит там, наверху?

Как стыжусь я своего восхождения и преткновения! Как я глузую со своего сопения! Как ненавижу того, кто летает! Как я устал вверху!

И юноша замолчал. А Заратустра посмотрел на дерево, под которым они стояли, и сказал так:

- Это дерево растет одиноко здесь, на горе;

поднялось оно высоко над человеком и зверем.

И если бы оно захотело сказать что-то, то не имело бы никого, кто бы его понял,- так высоко выросло дерево.

И вот ждет оно и ждет. Но что ждет это дерево? Слишком близко стоит оно к гніздища облаков - может, ждет первую молнию?

Когда Заратустра сказал это, юноша замахал руками и воскликнул:

- Да, Заратустра, истину говоришь! Хотел

стараясь вверх, я стремился своего погибну, и ты та молния, которой я ждал! Видишь, чем я стал, с тех пор как ты явился к нам? Зависть тебя погубила меня!

Так говорил юноша и горько плакал. А Заратустра обнял его и увел с собой.

Впоследствии, как прошли они немного вдвоем, Заратустра начал говорить так:

- Разрывается сердце мое. Больше, чем слова

твои, говорит мне твой взгляд твою опасность.

Ты еще не свободен, ты ищешь свободу. И поиски эти лишили тебя сна и покоя.

Ты стремишься к свободных высот, за звездами жаждущая твоя душа. Но и худшие твои порывы также жаждут свободы.

Твои дикие собаки хотят на свободу; когда дух твой жаждет отворить все темницы, собаки на радостях лают в подземелье.

Как на меня, то ты еще заключенный, который придумал себе свободу; ох, мудрая становится душа у таких заключенных, но заодно и лукавая, недобрая.

Очиститься должна еще освободитель духа. Много еще в нем осталось от тюрьмы и грязи: зрение его еще просвітліти имеет.

Да, я знаю твою опасность. И заклинаю тебя своими любовью и надеждой: не зрікайся своей любви и надежды!

Ты чувствуешь еще себя благородным, однако благородными чувствуют себя и другие, те, кто тебя недолюбливает и смотрит вслед тебе злыми глазами. Знай, что благородный всем мешает.

И добрым благородный мешает: даже когда они и его называют добрым, они этим хотят устранить его с пути.

Благородный хочет творить новое и новую добродетель. Добрый хочет старого и чтобы старое оставалось.

Но для благородного опасность не в том, что он станет добрым, а в том, что он станет мерзавцем, насмішником и разрушителем.

О, я знал благородных, потерявших свою высшую надежду. И вот они клевещут на все высокие надежды.

Теперь они вызывающе живут в мимолетных утехах, и даже на день не ставят себе цели.

«Дух - тоже сладострастие»,- так говорили они. И тогда сломались крылья у духа - и теперь он ползает и запаскуджує все, что сам же и грызет.

Когда они думали стать героями - теперь они ласолюбці. Герои для них - ужас и печаль!

И заклинаю тебя своей любовью и надеждой: не выбрасывай из души своего героя! Свято храни свою наивысшую надежду!

Так говорил Заратустра.

О ТЕХ, КТО ПРОПОВЕДУЕТ СМЕРТЬ

Есть те, кто проповедует смерть, а на земле много таких, кому нужно проповедовать отвращение к жизни.

Много на земле лишних; те, которых сверх меры, испортили жизнь. Если бы можно было «вечной жизнью» сманить их из этой жизни!

«Желтые» или «черные» - так называют тех, кто проповедует смерть. И я хочу показать их вам еще в других красках.

Вот те ужасные, что носят в себе хищного зверя и не имеют другого выбора, кроме наслаждений или самоуничтожения. Да и наслаждения их - тоже самоуничтожения.

Они еще не стали даже людьми, эти ужасные,- пусть же проповедуют отвращение к жизни и погибают сами!

Вот они, сухотні душой - едва появившись на свет, уже начинают умирать и жаждут научиться уставать и зрікатись.

Желали бы быть мертвыми, и их волю мы должны одобрить! Остерігаймося же воскресить этих мертвых и не повредить эти живые трупы!

Как увидят они больного, старого, а покойника, то скажут сразу: «Жизнь заперечене!»

Но на самом деле оспорены только они сами и их глаза, которые видят только одну сторону существования.

Завернутые в безпросвітню тоску и бдительны лишь до мелких случайностей, приносящих смерть,- так ждут они, стиснув зубы.

Или взять такое: они хватают сладости и притом насмехаются с собственной дитинності - уцепились за свою соломинку жизни и насмехаются, что еще держатся за соломинку.

Мудрость их провозглашает: «Глупец тот, кто остается жить, и мы такие же дураки! Это и есть самое глупое в жизни!»

«Жизнь - это только страдание»,- так говорят другие и не лгут. То позаботьтесь же, чтобы вы кончились! Позаботьтесь же, чтобы кончилось жизнь, что есть только страданием!

И пусть вот чему учит ваша добродетель: ты должен сам себя убить! Ты должен украсть себя у себя!

«Страсть - это грех,- так говорят те, что проповедуют смерть. - Дайте идти нам сбоку и не рожать детей!»

«Трудно рожать детей,- говорят вторые. - Да и зачем их рожать? Рождаются только несчастные!» Эти тоже проповедуют смерть.

«Надо иметь сочувствие,- так говорят третьи. - Забирайте все, что имею! Забирайте меня самого! Тем меньше будет держать меня жизнь!»

Если бы они имели сострадательную натуру, то своему ближнему отбили бы охоту жить. Быть злыми - вот что было бы их настоящей добротой.

И они хотят освободиться от жизни - им дела нет до того, что своими цепями и дарами они еще крепче сковывают других!

И даже вы, для кого жизнь - это тяжкий труд и беспокойство,- разве вы не довольно жизнью устали? Разве вы не созрели уже для того, чтобы проповедовать смерть?

Вы все, кто ищет тяжкого труда и всего быстрого, нового и неизвестного,- вам плохо ведется, ваша добросовестность - это бегство и желание забыть самих себя.

Если бы вы в жизни больше верили, то меньше бросались бы в мгновенье. И ожидания у вас мало места - и даже для того, чтобы бездельничать!

Всюду раздается голос тех, кто проповедует смерть,- и земля полна теми, кому нужно проповедовать смерть.

Или «вечную жизнь» - мне безразлично, лишь бы они отбыли туда как можно быстрее!

Так говорил Заратустра.

О ВОЙНЕ И ВОИНАХ

Мы пощады не ждем ни от врагов наших лучших, ни от тех, кого мы всей душой любим. Поэтому позвольте сказать вам правду!

Братья мои по войне! Я люблю вас всей душой; я был и есть вам уровня. А кроме того, я ваш лучший враг. Поэтому позвольте сказать вам правду!

Я знаю о ненависти и зависти в ваших сердцах. Чтобы избавиться от ненависти и зависти, вам не хватает величия. Поэтому будьте достаточно велики, чтобы не стыдиться самих себя!

А если вы не можете быть подвижниками познания, то будьте по крайней мере его воинами. Потому что они - спутники и предшественники этого подвижничества.

Я вижу много солдат - хотелось бы мне видеть много воинов! В униформе однообразно они одеты - пусть же не будет однообразное том, что они под формой прячут!

Будьте теми, чей взор всегда ищет врага - своего врага. А у некоторых из вас сквозит ненависть с первого взгляда.

Своего врага ищите, свою войну ведите, войну за свои мысли! А если ваша мысль не устоит, то и тогда ваша честность должна праздновать победу!

Любите мир как средство к новым войнам. А короткий мир - еще сильнее, чем длительный.

Я призываю вас не к работе, а к борьбе. Я призываю вас не к миру, а к победе. Пусть вашей работой будет борьба, а мир - вашей победой!

Можно молчать и сидеть тихо лишь тогда, когда есть стрелы и лук - иначе царят болтовня и склоки. Пусть будет мир ваш победою!

Вы говорите, доброе дело освящает даже войну? А я вам говорю: то добрая война, когда она любое дело освящает.

Война и мужество совершили больше великих дел, чем любовь к ближнему. Не сочувствие ваше, а ваша храбрость спасала доселе несчастных.

Книга: Фридрих Ницше. Так говорил заратустра. Пер. Анатолий ОНИШКО

СОДЕРЖАНИЕ

1. Фридрих Ницше. Так говорил заратустра. Пер. Анатолий ОНИШКО
2. «Что хорошо?» - спрашиваете вы. - Хорошо быть храбрым. Пусть малые...
3. И повиноваться должна женщина, и найти глубину для своей поверхности....

На предыдущую