lybs.ru
Тот, кто читает книги, беседует с Богом или святыми мужами. / Летописец Нестор


Книга: Лариса Цыбенко Кристоф Рансмайр и его роман "Последний мир" (1994)


Лариса Цыбенко Кристоф Рансмайр и его роман "Последний мир" (1994)

© Л.Цибенко, 1994

Источник: К.Рансмайр. Последний мир. К.: Основы, 1994. 208 с. - С. 193-206.

Сканирование и корректура: Aerius (), 2004

Почти в самом центре старой части Вены - небольшой зеленый островок: тополя, сосны, грецкие орехи и кусты жасмина. Из окна открывается перспектива на Набережную Франца Йозефа, над очертаниями домов которой стремительно возвышается стройная готическая башня собора святого Стефана. Размеренно, упруго катит свои зеленовато-синие воды закованный в гранит Канал Дуная, на мгновение задерживая в здеформованих мерцающих отражениях картинки окружающего мира. "Panta rhei" - "все течет", "ничто не сохраняет свое подобие". Языков попытка противостоять этому - искусство: двое молодых художников на берегу пытаются увековечить мгновение. Именно здесь вспоминается название книги, увиденной в венском музее исследователя человеческой психики Зигмунда Фрейда: "Вена - где же еще?" Окружение, атмосфера этого города на протяжении веков аккумулировали творческую энергию различных культур. Поэтому не случайно, вероятно, и сегодня именно в Вене появляются произведения, которые заставляют говорить о себе.

Осенью 1988 года вспышки литературной рекламы немецкоязычного мира были направлены на роман тридцатичетырехлетнего австрийца Кристофа Рансмайра "Последний мир". Эта книга стала сенсацией. Средства массовой информации умело подготовили ее презентацию в центре венского авангарда "Сецесюн". Она происходила на фоне декораций знаменитого "Бетховенского фриза" работы Густава Климта и вызвала восторженные отзывы привередливых критиков: "Феноменально!", "Грандиозно!" Произведение К.Рансмайра рядом с "Парфюмером" Патрика Зюскинда и "Именем розы" Умберто Эко единодушно причислили к лучшим достижениям литературы постмодернизма.

Дискуссии о понятии "постмодернизм" давно вошли в моду, они захватывают внимание искусствоведов, архитекторов, композиторов и историков литературы. "Мы всегда охрещуємо эпохи и направления "пост" или "нео", когда не знаем, как их назвать", - не без иронии замечает современный американский философ Дж. Нейсбит. Однако понятие существует, все чаще заявляет о себе, [193] превращается в одну из самых влиятельных социально-философских парадигм Запада. Речь идет не столько о определенную эстетику, сколько об особом состоянии души, "постмодернистское мировосприятие". Здесь смело используется все разнообразие исторических форм, видов и жанров, часто наблюдается отказ от современности, вытеснение ее прошлым. Таким произведениям присуща определенная двусмысленность, "синхронность разновременных жизненных миров" (З.Матгаузер), своеобразная открытость, беспокойство. "Последний мир" не случайно появился на таком выразительном философском фоне. Ведь методом творчества автор выбрал философию.

Кристоф Рансмайр родился в 1954 г. в Велсі (Верхняя Австрия), возле озера Траун в семье сельского учителя. В детстве познал вкус родниковой воды, полюбил суровую красоту отвесных скал, почувствовал меланхоличность далеких альпийских хребтов и наслаждение тишиной. "Мои горы всегда со мной. их вы найдете и в "Последнем мире", - скажет он впоследствии. До школы ходил в Ройтгамі и Гмундені, в городке Ламбах закончил Бенедиктинську гимназию, в Вене изучал философию. Особенно заинтересовала Франкфуртская школа, работы Т. Адорно и М. Горкгаймера, глубокий след оставила философско-эстетическая теория трансцедентного мышления: "искусство - это отблеск того, что недостижимо смерти, тоска по чем-то совсем другим". В университетские годы научился сомневаться в идеологических и догматических рецептах, начал работу над диссертацией о политические утопии и отношение индивидуальной свободы с общественной. Научную работу не завершил, привлекла писательская деятельность. О своих убеждениях К.Рансмайр говорит, что они всегда были "левые", что предпочтение он отдавал "гуманистическом пониманию анархизма", а на выборах голосовал за "зеленых". "Я - следствие антиавторитарної традиции, - констатирует писатель. Длительное время К.Рансмайр работает журналистом, что в определенной степени дает ему возможность решать материальные проблемы, но, главное, открывает неоценимые возможности общаться и наблюдать, познавать жизнь непосредственно. Работа над репортажами и эссе шлифует его стиль, приучает лаконично, выразительно выражать мысли. Среди первых публикаций уже можно заметить направление интересов писателя: текст к фотоальбому "Лучезарный запад" (1982 г.) отражает проблемы неадекватного отношения человека к природе, что часто приводит к опустошению, упадок, отмирание; подготовка и авторская участие в сборнике репортажей "В тупике. Сообщение из Центральной Европы" (1985 г.) свидетельствует об интересе к болезненным темам тоталитарных режимов, проблемам взаимоотношений между Западом и Востоком. [194]

Первый роман К.Рансмайра "Ужасы льдов и мрака" (1984 г.) - популярная в литературе австрийского авангарда "полярная история". Это полный драматизма произведение про австро-венгерскую научную экспедицию 1872-74 гг. до Арктики, отмечен критикой как стилистически совершенный интеллектуально-психологический роман. Писатель органично сочетает разнообразные жанровые возможности, поэтому не случайно характеристики этого произведения были очень неоднозначные: его рассматривали на грани публицистики и беллетристики, называли "археологически точной хроникой разрушения". Как это не раз бывает в литературной жизни, успех следующего романа К.Рансмайра "Последний мир" привлек внимание читателей и к его предыдущего творчества.

История "Последнего мира" довольно необычная. Известный немецкий писатель, основатель и издатель серии "Другая библиотека" Ганс Магнус Енценсбергер обратился к молодому автору с предложением подготовить для издательства "Грено" прозаический перевод знаменитых "Метаморфоз" Овидия. К.Рансмайр, работая над произведением античного поэта, интерпретируя его, чувствует, что выходит за пределы пространственно-временной структуры "Метаморфоз", что вечные образы и темы античной мифологии живут в современности, их встречаешь то в Вене, то в небольшом горном селе Пелолоннесу или на побережье океана в Бразилии. "Эти образы сопровождали меня более четырнадцати лет", - признается писатель. Деміургічне звільлення он находит в творчму "я". Так появляется оригинальный замысел, своеобразная міфогогізація действительности. В опубликованном впоследствии "Замысле романа" К.Рансмайр дает лаконичную характеристику содержания своего произведения. "Тема - исчезновение и реконструирование литературы, поэзии; материал - "Метаморфозы" Публия Овидия Назона".

Образы романа можно разделить на исторические и мифологические. Когда к первым принадлежит поэт Публий Овидий Назон, император Октавиан Август и молодой римлянин Котта, то фигуры, которые составляют общественность Томов, заимствованные из Овідієвих "Метаморфоз". К.Рансмайр добавляет к своему произведению своеобразный справочник - "Овідіїв репертуар", где кратко характеризует персонажей "Последнего мира" и их прототипов в древнем мире. В форме энциклопедически сжатого изложения австрийский писатель создает небольшой двойной эскиз к каждого персонажа романа, проводя параллель между мифологическими и историческими личностями, цитируя соответствующие места из Овідієвих "Метаморфоз" или других литературных и исторических источников. Писатель дает интерпретацию персонажей, объясняет их место в сюжете и в образной системе, роль в развитии авторской мысли. И уже от самого читателя зависит, насколько он заинтересуется античностью, будет ли рассматривать [195] современный австрийский роман через призму исторической эпохи Овидия и его произведений, или нет. Когда я спросила в К.Рансмайра, как он относится к тому, что его произведение воспринимается двусмысленно - и вызывает у читателей разные чувства - от откровенного восхищения до полного неприятия, он ответил: "Все, что я пытался выразить в своем романе, заложено в тексте, и уже от самого читателя, от его способности воспринимать будет зависеть, насколько его захватит ассоциативное поле, или натолкнет на собственные размышления и интерпретации". Однако, кажется мне, не обязательно читать эту книгу, держа под рукой "Мифологический словарь" или "Курс истории Древнего Рима". Интрига произведения такая захватывающая, рассказ ведется таким образным и богатым языком, что читатель невольно поддается магнетизмові романа.

Древнеримский поэт становится центральной фигурой произведения. Действие, в котором участвуют все персонажи, постоянно разыгрывается вокруг личности Овидия, хотя на протяжении всего романа он не появляется ни разу. Дело не только в действии. Античный поэт - непосредственный вдохновитель "Последнего мира". Когда такие произведения Овидия, как "Скорбные элегии" и "Письма с Понта" формируют сюжетную линию, место действия и тональность романа, то "Метаморфозы" создают образную систему и, кроме того, сами становятся субъектом сюжета. Это явление часто встречается в литературе XX в.

Почему же именно Овидий оказался таким близким постмодернистским исканиям австрийского писателя? В истории римской литературы выделяют даты: 43 г. до н.э. - 14 г. н.э. - "Век Августа" или "Золотой век римской поэзии". Эту эпоху представляют три выдающиеся поэты: Вергилий, Гораций, Овидий. Но когда первые два были чуть ли не придворными поэтами Октавиана, то Овидий - поэт изысканно-легкомысленный, элегантно-элитарный и жизнеутверждающий, заканчивает жизнь опальным изгнанником. Эта фигура зворушувала, захватывала, вызвала сочувствие, превращалась во все времена на символ настоящего поэта. Марина Цветаева писала: "Я поделила человечество на "поэтов" и "непоетів" и выбрала первых". Поэтому, наверное, через века прошла эта общая черта настоящих поэтов: они концентрируют в своем таланте все противоречия и боли времени, становятся зеркалом того, что есть на самом деле, а не того, что официоз сознательно и цинично выдает за правду. Принципат Августа был не первым в истории примером режима политического лицемерия. Овидий снискал славу как автор "Любовных элегий" и "Искусства любви", которые бы разоблачали политику гражданской морали Октавиана. Кроме того, поэт "слишком много знал" о внутренние дела семьи императора и некоторые политические интриги. Однако наказание - суровое изгнание - было назначено не по вину: ожидали вину, чтобы назначить наказание. Типичной эта "логика" окажется для [196] XX ст., эпохи формирования и распада тоталитарных диктатур: никакой вины не нужно, поэт просто виноват, его наказывают, а в чем заключается преступление - он должен додумать сам. Возможно, такую роковую роль в жизни античного поэта сыграл и его главное произведение - эпическая поэма "Метаморфозы", в которой он описал историю Рима, а заодно и цивилизации вообще. С помощью мифических сюжетов Овидий передал идею изменчивости, текучести, непостоянства реально существующего. Конечно, именно это, а не слава "учителя любви" могло навлечь гнев Августа, вполне уверенного в незыблемости своей империи. Приговор был вынесен без суда и следствия, поэт, достигнув вершин славы, должен был до утра попрощаться со всем, что ему было родное и близкое, и отправиться в зимнее плавание по морю до Томов - небольшой напівварварської греческой колонии во Фракии (современная Констанца в Румынии). Мягкий итальянский климат должен был заменить строгий на то время черноморский, роскошную виллу с ухоженным садом - дикая природа устья Дуная, любимую библиотеку - окружение варваров, далеких от греко - и латиномовної цивилизации. О своих страданиях Овидий расскажет в элегиях, написанных в изгнании - первых в истории европейской литературы автобиографических произведениях. "Roma, vale!" ("Прощай, Рим!") - этот исполненный отчаяния Овідіїв возглас приобретет символическое значение, что найдет многочисленные отголоски в литературе более поздних эпох (Петрарка, Гете, Диккенс). Потеря Рима приобретает в античного поэта мифического значения потери Трои, что равноценно полному уничтожению, конечные, смерти. Рим - это столица цивилизованного мира, caput mundi, "вечный город". Место изгнания для Овидия - orbis ultiraus - край света, последний мир. Именно с этой метафорой "Скорбных элегий" связывает К.Рансмайр название своего романа, основное действие которого переносится к Томам, хотя постоянно присутствует смысловая связь с Римом. Происходит противопоставление столицы и периферии. Но "последний мир" австрийского писателя - это не только край цивилизации, но и по-философски осмысленный постмодернистским мировосприятием мотив апокалипсиса, осмысление обреченности. Точка отсчета сюжетной линии "Последнего мира" также находится на историческом полотне. Известие об изгнании доказывает Овидия до отчаяния, и он бросает в огонь почти закончены "Метаморфозы", зарекается писать. Но уже во время плавания декабрьским Средиземным морем в его голове рождаются новые рифмы "Скорбных элегий". Возможно, он знал, что переписана поэма есть у друзей, иначе не заявил бы впоследствии: "Вот и завершен труд. Ни огонь, ни железо, ни злобная Давность не властны над ним, ни разрушительный гнев Громовержца". "Метаморфозы" прошли через тысячелетия, перевоплощаясь в все новые и новые формы. Судьбу Овидия повторил Данте, "огонь страсти" [197] античного поэта заваливал Дидро, Бодлер читал его как "поэта меланхолии". Пушкин, Мандельштам, Кафка, Пикассо, дали... "Nulli manet sua forma" - "ничто не сохраняет свое подобие", нет ничего вечного, лишь искусство, творчество не подлежит этому закону. Овидий был убежден в своем пророчестве. Наверное, поэтому и в наше время, удаленный от римского "Золотого возраста" двумя тысячелетиями, есть писатели, которые обращаются к "Метаморфозам" и скорбной поэзии Овідієвого изгнания. Поэзия погубила поэта, но именно она и спасла его от отчаяния. Беспредел, совершенное в отношении Овидия - один из первых примеров антиномии искусства и власти, актуальность которого снова и снова подтверждает жизнь. Особенно "богатым" на такие примеры оказалось XX в. с его тоталитарными режимами.

"Ничто не сохраняет свое подобие" - эти слова становятся лейтмотивом и в К.Рансмайра, произведение которого стал первым обращением к "Метаморфозам" в форме романа. И хотя он острее, чем сам Овидий, подводит читателя к осознанию состояния текучести вещей, уже то, что современный писатель находит общий язык с поэзией, отдаленной от нас тысячелетиями, отрицает это. В самой изменчивости скрытая постоянство. Все возвращается, снова и снова повторяется. Искусство, изображая различные состояния человеческой души, фиксирует их во времени. Необходимы лишь определенные орнаментальные элементы, чтобы связать новый тип произведения с предыдущим опытом читателей, напомнить, что разлука и страдания, дружба и любовь, вдохновение и творчество - это чувства, хорошо знакомые миру. Роман К.Рансмайра - не только одна из попыток оригинальной интерпретации античности. Это произведение о вечности и текучесть, одинокую судьбу и неприкаянность таланта не только в изгнании, но и в собственной отчизне, в обществе непохожих на него, про всю гамму человеческих чувств, которые реагируют на малейшие диссонансы. Книга рассчитана на взыскательного читателя, который думает и сопереживает, принимает активное участие в творческом процессе, расшифровывает текст, раскрывает заложенный между строк романа богатый подтекст, создает на основе своего литературного и жизненного опыта собственный надтекст. Найти общий язык с читателем автору помогают параллели с общеизвестным - с символикой античной мифологии.

Австрийский писатель подступает к найкритичнішого момента в Овідієвому жизни, одновременно удаляясь от него. Загадка изгнания порождает новые загадки. Читатель находится как бы в зеркальном зале, где его постоянно сопровождает отображения истощенных рис уже немолодого поэта. Его немая присутствие ощущается ежесекундно. Публий Овидий Назон вращается на воспоминание. Создавая собственную интерпретацию Овідієвої судьбы, К.Рансмайр сознательно отходит от исторической действительности. Это проявляется уже в [198] потому, что вероятной причиной обвинения поэта в авторовій версии становятся "Метаморфозы", а не "Искусство любви". Назон, как называет поэта австрийский писатель, действительно сжигает единственный экземпляр поэмы преобразований, и этот факт становится стержнем, вокруг которого развивается действие. Основное внимание сконцентровується на противостоянии поэта абсолютистському режиму. Популярность среди римского плебса Назонові приносит его комедия "Мидас", где откровенно осмеяно человеческую жажду к обогащению и римскую действительность. Поэт становится опасным. Последним шагом, "которым он оставил позади себя всю Римскую империю", становится его выступление на стадионе перед Августом, сенаторами и генералами, где он забывает склонить колено и говорит только: "Граждане Рима!.." Рассказ Овидия Назона новый вид народа - "муравьиный" (мечта каждого диктатора) - "неприхотливый крепкий народ, что становился армией тружеников, когда надо было копать рвы, разбирать каменные стены или возводить мосты; в дни борьбы он становился войском, после поражения мирился с рабством, во времена победы доставал власть и, пройдя сквозь все перевоплощения, все же не терял, в отличие от остальных видов, способности повиноваться",- имеет ярко анти-тоталитарный характер. О том, насколько убедительно и типично К.Рансмайр изобразил тоталитарный режим, свидетельствует одно любопытное обстоятельство - официальная реакция на роман в тогдашней Румынии. Хотя действие романа происходит в основном в месте ссылки Овидия - Томах, змальваних как "зона", до написания романа писатель ни разу не побывал на Черноморском побережье Румынии, в современной Констанце. Да и сами "заросшие горами" пейзажи "Последнего мира" напоминают скорее скалистое побережье Крымского полуострова. Однако, когда роман еще не переведен на румынском языке, попал в немецкоязычных поселений страны, цензура режима Чаушеску его запретила. "Система сглаза, отметок в деловых бумагах, указаний и рекомендаций" была изображена тридцятичотирирічним австрийцем так адекватно, что параллели напрашивались сами.

Самого Октавиана Августа - "императора и героя мира" описано лаконично и однозначно: это типичный деспот, что тешится сознанием своей власти, часами созерцая ее олицетворение - носорога (поистине феллінінська символика!). Картину действительности для Августа формирует "аппарат". Поэт Публий Овидий Назон для императора - "выступающий под восьмым номером", ведь "кто имеет власть и силу, тот книжек не читает". Интересное примечание автора а "Овідієвому репертуаре" о Августа в древнем мире: "По его властвования к подножию статуи Цезаря возложена отрубленную голову Брута, Антоний и Клеопатра покончили жизнь самоубийством, родился Иисус из Назарета, выслан на Черное море Овидия..." [199]

Ошибочно, хотя и соблазнительно было бы оценивать роман К.Рансмайра как актуально-исторический, вроде "Мартовских ид" Торнтона Уайлдера, произведения, посвященного той самой эпохе. Рим, Тома, Овидий, Август - названия и имена, охватывающих пространство между античной цивилизацией и ее пределом, означают здесь только фантастическую реальность. В настоящих исторических лиц принадлежит и протагонист романа Котта, в античном Риме - Котта Максим Мессалін, один из самых доверенных адресатов Овідієвих "Посланий с Понта". В романе это молодой римлянин, "такой, как многие другие" Он отправляется в путешествие на "край света", чтобы найти пропавшего поэта, или, по крайней мере, его знаменитое произведение. Мотив, который толкает Котту на такой поступок, достаточно эгоистичен - это чистое честолюбие. Кроме того, он отправляется к Томам "просто от скуки". В этом образе много современного - это и ярко выраженный индивидуализм и прагматизм, и жажда впечатлений и славы. В своих поисках Котта противоречит необычным миром, где в убогом "железном городе", население которого составляют рудокопы, линварі, мясники и торговки, постепенно реконструируются сюжеты и образы "Метаморфоз". И именно здесь Котта переживает собственную "метаморфозу", перерождается: нуждающиеся Тома, эта прямая "инкарнация" Назонової поэзии, понемногу открывают перед ним настоящие человеческие стоимости, помогают понять суть причастности к вечному. Тома создают впечатление бездушности, однако за каждым образом стоит своя трагедия. Люди здесь - словно оцепенели, жизнь в них чрезвычайно тяжелое, однако они, хоть и время от времени, "созерцают вечность", подступают к ней, приходя к "бухты балюстрад", вглядываясь во необозримой морским небом в даль. Не случайно Котти кажется, что это место - тайный центр его с Эхо дорог. Именно здесь он начинает понимать, что к Назона Томов не было, их создал его гений, превратив поэзию в реальность. Именно в этой бухте Котта услышал от Эхо последнюю историю с "книги камней" о безрадостную судьбу человечества - впечатляющую картину всемирного потопа; именно здесь он понял, что действительно любит ее. Не случайно Тома такие убогие. Материальный мир, что вполне заполнял жизнь Коты в Риме, кроме скуки, не вызвал ничего. Здесь, на полудиком побережье он открыл для себя настоящие ценности, вошел в Назонову поэзию и мир, созданный им.

В своих поисках в лабиринте "Последнего мира" Котта находит упоминание о "Метаморфозы" и Назона в воспоминаниях и рассказах жителей Томов, а также в сценах их реальной жизни, причем каждый, кто появляется в месте изгнания поэта, превращается в "вечный" мифологический образ. Молчаливое Эхо - эхо Овідієвих историй, пророчеств о "поколение людей из камня". Этот образ чрезвычайно значимый как для возвращения к жизни мира легенд [200] римского поэта, так и для воспроизведения внутренней "метаморфозы" самого Котты. Эхо в поэме Овидия - трагическая фигура самоотверженно влюбленной в Нарциссы ("вечный образ" мужского эгоизма) нимфа. В романе это - переменная молчаливая красавица, подверженная искажениям в результате неумолимой болезни. Она повторяет судьбу, заимствованную из мифа, влюбившись в римлянина, что нежданно появился на побережье. Чувства Эхо в Котты промелькнуло тенью, надеждой. Оно научило ее душу говорить, вдохновило на рассказы про странные истории римского поэта. Но здесь, в Томах, все человеческие чувства, даже самые тонкие и уязвимые, оказываются в прагматично-вульгарной форме. Не случайно Эхо познает именно "книгу камней". И в любви Котта оказался "таким, как другие". Преобразована циничным окружающим миром в проститутку, став любовницей римлянина на одну ночь, Эхо теряет последнюю надежду. Она рассказывает Котти о гибели мира и его возрождение в еще потворнішій форме и после бури исчезает, теряет свою подобу. ее физическое существования, не имеет больше смысла, она становится отголоском собственного чувства.

То, что уходит, меняет форму и облик, но остается непреходящим, вечным, хранится в искусстве. Именно оно теплится огоньком надежды в постмодернистских блуканнях автора по тысячелетнему лабиринта апокалиптической безысходности. Отражение слова в картине, сочетание литературы и изобразительного искусства воспроизведено в фигуры глухонемой ткачихи Арахни. ее гобелены - еще один источник, из которого Котта реконструирует произведение пропавшего Назона. Арахна познала "книга птиц". Главный мотив полотнищ ткачихи, из которых римлянин считывает истории "Метаморфоз", - небо, "будто живет, заселенное летящими птицами", что преодолевают земное притяжение - как мечта об освобождении, свободе. Но и здесь появляется сомнение в величии лету. Падение Икара - сюжет, что уже много веков символизирует творческий взлет и трагизм дерзания. Изображение моря, что спокойно лежит в дали - олицетворение вечности; двое беспомощно склонившихся над водой крыльев - словно руки человека, который тонет, погибает, позарившись на вечность. Над морским бесконечности - лишь несколько потерянных перьев и легких пушинок, которые опускаются с высоты. Этот совершенный описание напоминает известную картину Питера Брейгеля. Как и многим другим эпизодам произведения К.Рансмайра, этому изображению присуща необычайная живописность, в нем обнаруживается характерная для литературы XX в. активное взаимодействие разных видов искусства: литературы, живописи, кино.

Кино постоянно присутствует на страницах романа. Это, прежде всего, фильмы, которые показывает жителям Томов карлик Кипарис, странствующий киномеханик. Сюжеты их - это переосмысленные истории Овідієвих "Метаморфоз". В них показаны судьбы самих рудокопов и их [201] близких - любви, разлуки, разрушения... Сам Кипарис любит свое ремесло, которое приносит людям чувство восхищения, перенося их во времени и пространстве: он исподтишка наблюдает в синих бликах за лицами людей. Задрімавши, Кипарис снит, как будто постепенно превращается в дерево, обрастая кольцами лет. Эта чрезвычайно пластичная картина, как и многие другие в романе, привлечена к общей рассказы в особый способ - методом "интеллектуального монтажа", введенным в киноискусство С.Ейзенштейном. Фиксирования отдельных моментов, тогда как все остальное покрыто мраком, создает высокое эмоциональное напряжение, дает возможность "владеть временем". Напластования коротких разновременных эпизодов подчеркивает постоянство в текучести: "И вот время замедлился, зупинивсь, а потом вернул в прошлое. Заплесневевший апельсин катился молом железного города. Бушующим морем плыла, неся килевой качки, "Тривия". С одного окна на пьяцца дель Моро сеялся, как снежинки, пепел, а на стадионе "Семь приютов" перед целым букетом микрофонов стояла, озаренная светом огненного узора из двухсот факелов, небольшая фигура. И уже из этого шумного овала время снова быстро повернул обратно к трахілських завалов." Интеллектуальный монтаж, что объединяет события, которые происходят наяву, со сновидениями, окружающую действительность с внутренним миром персонажей, реальное и воображаемое, эпизоды, напоминающие яркие, снятые в разном ракурсе кадры фильма, придает роману рис киносценария. Разнообразные моменты действительности К.Рансмайр сгущает до поэтических образов или впечатляющих видений. Стиль изложения австрийского автора тяготеет к сюрреального, местами до гротескного, отражая особый способ восприятия реальности, что напоминает образный язык Ф.Фелліні и Л.Тарковського.

В поисках пропавшего Назона Котта наталкивается и на другие фигуры, которые будто сошли со страниц испепеленного произведения. Потрошитель Терей, его жена Прокна, линвар Ликаон, угольщик Марсий, продавщица Феме и другие жители Томов - возвращенные к жизни образы мифологии, выходящие за рамки определенной эпохи, приобретают безвременности.

Связующим звеном между историческим и мифологическим миром есть образ Пифагора. Древнегреческий философ, живший в 6 в. до н.э. становится в Овідієвій поэме выразителем уверенности античного поэта в том, что все меняется. В "Последнем мире" это - гротескная фигура старика, убежденного в реальности предыдущих инкарнаций человеческой души. В отчаянии и страданиях поэта он узнает свою собственную судьбу и находит гармонию между своими и Назоновими мыслями. Именно он пытается увековечить поэта, поставив каждому его слову памятник. И жители Томов, отмечаются "здравым смыслом", считают его божевільним.У пространстве, в [202] времени, в духе Пифагор живет над Томами в Трахілі, что лежит высоко в горах. К людям он спускается лишь время от времени. Именно здесь Овидий, поднявшись в горы, находит свой последний приют, а Пифагор становится его слугой, в чем тоже заложен глубинный смысл. Да и эту руину с цветущей субтропической растительностью высоко над морем, - неожиданно укрывает вечный снег. Овидий исчезает. И Пифагор и дальше ждет его. О поэте остается память; навеки выхваченный из времени, он становится мифом среди мифов, превращается в саму действительность. Заключительная сцена романа - начало апокалипсиса. Меняется климат, все подвластно скам'янінню, опустошению На руинах буйствует дикая природа. Исчезает и произведение Овидия, литература превращается на отдельные элементы - слова, написанные на клочках ткани, которые перебирает полусумасшедший Котта. К.Рансмайру не раз упрекали, что в его романе мало радости, света, надежды. Это путешествие в сон, постепенно переходит в марево, ужасы которого становятся реальностью. Однако парафраз К.Рансмайра - ни в коем случае не отрицание "Метаморфоз". Как и Овидий, австрийский писатель использует принцип преобразования не только как один из мотивов своего произведения, но и делает его основным композиционным и смысловым принципом. Заимствованную из 1-й книги "Метаморфоз" историю о четыре века человечества, от золотого до железного, и всемирный потоп как наказание для людей К.Рансмайр вкладывает в уста Эхо. То, что у античного поэта изображен прачасом, и начинает его эпическое произведение, у современного писателя становится финалом. Развитие происходит по кругу: во время всемирной катастрофы предстает увенчанное снегом громадье - Олимп, место пребывания богов. Из хаоса родится новое поколение людей. Котта читает на трахілських камнях судьбы не только бывших, но и будущих жителей железного города. Однако эти новые люди - бездушное поколение "из камня". Финал романа довольно пессимистический. Проходит все, единственное, что остается - это созидание. Именно поэтому и ведет современный австрийский писатель диалог с античным поэтом.

Действие в романе - это постоянный поиск. Автор удается, кроме того, и к собственному поиску - реконструкции поэзии, причем поле действия романа выходит за любые временно-пространственные ограничения. Основной идеей произведения является отрицание линейного развития. Как на полотнах В.Кандінського, духовное материализуется в форме круга, отвечая понятию центрического времени: все повторяется, человечество не развивается, а просто существует. События, описанные в "Последнем мире", происходят и в античности, и в настоящем. Сплав прошлого, настоящего и будущего в единое целое приобретает вневременных рис. "Эпохи избавлялись от своих названий, переходили друг в друга, пересекались". Разрушение реальной хронологии предопределяет и [203] деформацию пространства, в котором происходит действие произведения. Рим в К.Рансмайра - это своеобразная смесь античного и современного города - "центр мира", относительно которого Тома - совокупность хаоса, нищеты, нестабильности и неуверенности; это - "конец света". Третий пространство произведения - нетронутая природа, сильнее здесь, на периферии, от цивилизации. Причем, "Метаморфозы" и "Скорбные элегии" постоянно как бы просвечивают сквозь текст "Последнего мира". Образуется своеобразный временно-пространственный палімпсест1, результатом которого становятся многочисленные анахронизмы и модернізми, современный реквизит в античном интерьере: потоки автомашин в вечернем свете Рима, букеты микрофонов на стадионе "Семь приютов", поставь на осушеній счет многочисленных жертв болотной местности (напрашивается параллель из истории строительства С-Петербурга), в Томах демонстрируются кинофильмы, гробареві Диту снятся ужасы концлагерей и много такого прочего. Элементы античного интерьера активно, откровенно меняются деталями, характерными для более близких к нам эпох. В общем, правда, в изображении Рима чувствуется "столичная" атмосфера, тогда как быт Томов напоминает реквизит "магазины подержанных вещей". Климат и природа раз терпят здесь неожиданных метаморфоз: зима длится два года, замораживая даже человеческие души, окаменевший сон горного пейзажа вдруг пробуждается в пышности субтропической растительности. Перед природой человек бессилен, он может лишь пассивно наблюдать. Действие романа постоянно держит читателя в напряжении, это словно "интеллектуальная игра" с историей и мифом, окончательного результата которой не дает даже концовка романа, оставаясь "открытой" для фантазии. Читателю предлагается принять условия этой игры. Манера письма К.Рансмайра сдержанная, беспристрастна, автор сохраняет определенную дистанцию. Тон рассказа - жесткий и лирично гибкий одновременно. Для стиля писателя характерна чрезвычайная филигранность - К.Рансмайр работал над текстом три года. Одно из ведущих мест в современной немецкоязычной литературе он занял благодаря, не в последнюю очередь, искусству слова. В способе высказывания прослеживается тенденция к сюрреализму (детали в описаниях роскошной растительности исчезнувшего мира, гипнотическое описанию процесса умирания в достойной удивления своим изяществом сцене со слизнями в Овідієвому сада), кое-где встречается ярко експресіоністична колористика (пурпурный горный мох и др.). На страницах этого романа лежит тень текучести, она наполняет все его фигуры и пейзажи подвижной

Палимпсест (гр.) - античный или средневековый письменный текст, написанный на пергаменте, с которого зіскребано предыдущий текст и сверху написано новый, причем предыдущий текст прочитывается сквозь новый [204] и потрясающей аурой мифа. Спокойная речь мягко, словно по законам собственного эстетизма, растекается даже в самых впечатляющих и отвратительных сценах, описаниях видений, галлюцинаций, кошмаров. Изображая глубинные подсознательные процессы, К.Рансмайр часто прибегает к натуралистическим средств. Произведение насыщено мастерски переданными переходами от реальности ко сну, полными тайн травестійними и гротескными сценами. Устрашающие видения античности ("привлекательная и жаска одновременно" голова с глазами-звездами в трахілському видении - как бдительный Аргус) становятся реальными снами настоящего (сны-видения газовых камер изуродованного войной немца Дита). Гротескная сцена карнавала сконцентрировано передает с помощью панмаскараду мифологических масок одну из главных идей романа: в полифонии тысячелетий самым выразительным является мотив безысходности, апокалипсиса.

Произведение К.Рансмайра нашел широкий круг читателей, получив признание в немецкоязычных странах, в течение короткого времени был переведен двадцатью четырьмя языками мира. Предлагаемый украинскому читателю перевод Алексея Логвиненко чрезвычайно удачно передает особенности стиля и богатство языка оригинала. Он признан лучшим прекладом 1993 года в Украине, отмечен премией им. Николая Лукаша. Перевод этот сделан классической украинском языке, которая, однако, звучит вполне современно.

Сам писатель живет и работает в Вене. "Я не чувствую, что стал знаменитым", - говорит он в одном из интервью, которые дает весьма неохотно. Ему присуща меланхоличная интеллигентность, сдержанность. Взгляд зеленовато-серых глаз задумчивый, внимательный. Любит покой, над каждой книгой работает три-четыре года, совершенствуя ее. Одевается, как правило, в черное, и в этом охочи до наблюдений публика заметила особый постмодернистский стиль. Финансовая независимость в результате литературного успеха позволила реализовать давнюю мечту - путешествовать. Полгода он проводит за письменным столом, полгода в сопровождении нескольких близких людей - в древних лесах Канады, в Гималаях, в пустынях Мексики, в лабиринте островов Малайзии или Таиланда, в джунглях Бразилии или в каньонах Аризоны и Невады. Всегда пешком, забираясь в самые недоступные места. Спутники идут в одиночку, наедине с собой. К.Рансмайр замечает: "Я не принадлежу к людям, которые непременно должны измерить своим шагом Гренландию. Но идти величественным видом, как, например, пустыней, дает мне невероятное облегчение. Это всегда путь через собственную историю, путь к очищению. С каждым шагом все, что угнетало, остается позади. Когда идешь сам, все собственную жизнь предстает перед тобой отчетливее и контрастнее. Уже не замечаешь следов времени, проходишь сквозь кулисы, за которыми открывается именно та эпоха, в [205] которой хочешь побывать, потому что эти величественные пейзажи не могли предстать перед глазами наблюдателя сто или триста тысяч лет назад гораздо иными, чем теперь." В нагрудном кармане - блокнот с карандашом. Так рождаются новые замыслы, новые произведения. Успех "Последнего мира", - признается автор, - еще ничего не доказал, практически я снова "на нуле". Закончив книгу, оказываешься в начале следующей истории".

Лариса Цыбенко

© Aerius, 2004




Текст с

Книга: Лариса Цыбенко Кристоф Рансмайр и его роман "Последний мир" (1994)

СОДЕРЖАНИЕ

1. Лариса Цыбенко Кристоф Рансмайр и его роман "Последний мир" (1994)

На предыдущую