lybs.ru
Травоядных на львиный пир не зовут. ... Притягивают. / Николай Полотай


Книга: Михаил Калинович Роберт Луис Стивенсон (1929)


Михаил Калинович Роберт Луис Стивенсон (1929)

© М.Калинович (1) , 1929

Источник: Р.Л. Стивенсон. Собрание сочинений в 5-ти томах. Том 1. К.: Украиноведение, 1994. 384 с. - С.: 356-373. По изд.: Стивенсон Р.-Л. Остров Сокровищ. К.: Слово, 1929.

Сканирование и корректура: SK (), 2004

И

Имя Стівенсонове в малом у нас почете. На украинском языке Стивенсона почти не выдавали, а в русской переводной литературе, которая до недавнего времени была нам, пожалуй, едва ли не единственным окном в чужой мир, автор "Острова Сокровищ", "Спасителя загубленных судов"(2), "Писем с Вайліми" за последние десятилетия потерял много лучей своей былой славы. В восьмидесятых и дев'ятдесятих годах прошлого века его романов не чурались такие российские журналы, как "Вестник Европы", "Русский вестник", "Вестник иностранной литературы". Но вскоре Стівенсонова литературное наследие перешла в России неоспоримой собственностью до издательств для юношества. Сокращенная, упрощенная или покалеченная в безобразных переводах, заезженная хваткой любопытством, она добилась теперь убежища на полках детских библиотек, упокоилась среди векового семейного хлама в закамарках чердаков, если не ждет - который уже раз? - рядом не менее бесталанных произведений Майн Рида и подобных ему писателей того приговора судьбы, что спасет ее от пороха, от дождей, мороза и жары тротуарных книжных магазинов. Нет, не эти плохие соседи для "Мастера Баллантре"(3) и "Черной стрелы" - "Стрельцы в Мехико" или "Кенілворс", все одинаково побитые, потрепанные, все в бесчисленных пятнах, зазначках и подписях, следам несдержанного захват нескольких поколений. Только Стівенсонова творчество и в нас заслуживает на хороший перевод, хорошее издание, а самое главное - на внимание и уважение новейшего читателя - юноши, взрослого или старика. [356]

1 Эссе написано в 1928 году.

2. В украинском переводе издан под названием "Корабельная катастрофа" (К., Радуга, 1984).

3. Название в нашем издании - "Владетель Баллантре".

На родине письменниковій ей суждена была неизмеримо лучшая судьба. Успех выпал Стівенсонові на первых же его шагах по литературной ниве, и двадцать восемь томов его рассказов, романов, очерков, писем и стихов давно обросли, как бессмертными цветами, живыми сей день легендами. Почти никто из английских исследователей Стівенсонового наследства и до сих пор не забывает одного из них - легенды о "Остров Сокровищ" и Ґладстона. Обремененный летами и заботами, премьер-министр викторианской Британии, вернувшись как-то ночью из парламента после головокружительного заседания, увидел на столе в комнате своих внуков развернутую книгу. То был свежий нумер детского журнала, где впервые появился на люди такой прославленный затем Стівенсонів роман. Машинальный просмотр, начальные строки: "Сквайр Трелоней, доктор Лайвсей и другие джентльмены попросили меня рассказать подробно, с начала до конца, все о "Остров Сокровищ... "(1) - и ловкий мальчишка-рассказчик Джим Гокінс победил и отголосок парламентских баталий, и полуночные позіхи. Уже рассвело, когда "светлейший" читальник свернул книгу, не оторвавшись от нее, пока не дочитал последнего раздела "Острова Сокровищ". Не менее драгоценном свидетельству-нашлось почетное место в Spicilege Марселя Швоба. Так же была ночь, но блестели окна вагона, стучало железо, взрывалась пара. "Treasure island" правил Швобові за дорожное развлечение. Чтение началось при свете вагонной лампы, и только на рассвете подвел подорожник глаза от захватної выдумки. Ему мерещился Джон Силвер, с широким, как ветчина, лицом, он видел синее в предсмертной духоте лицо пьяного капитана Флинта, видел вырезанное из Библии зачорнене сажей папіряне кружочек - в ладони Длинного Джона и розмаяне ветром волосы - на мертвом черепе Аллардайса. Он слышал перезвон цепей на виселицах в Уголовном Доке, слышал бешеный визг Сілверового попугаи: "Червонцы! Червонцы! Червонцы!" И тогда, по его словом, он понял, что поддался суггестии незаурядного таланта, что отныне не будут давать ему покоя "образы еще не известного цвета", "еще никогда не чуті звуки". За "волшебного мастера нежной и мрійної прозы" признал Стивенсона, во время наибольшего своего великолепия, сам привередливый Оскар Уайлд, чтобы впоследствии, отбывая наказание в тюрьме, поставить его выше всех тогдашних английских писателей. В письме с Редінгської тюрьмы до незрадного вторая лишен гражданских прав Уайлд ужасался мысли, что выйдет на волю, не имея права назвать своей собственной ни одной книжки. Ему же хотелось бы назвать своими "Флобера, Стивенсона, Бодлера, Метерлинка, Дюма-отца, [357] Китса, Марло, Чаттертона, Колріджа, Анатоля Франса, Готье, Дайте, Гете". Никого из недавнего своего пантеона - нет Рескіна, ни Патера, ни Морриса. Ни одного из обоих великих своих современников - ни Мередита, ни Харди. Из англичан своей эпохи - только Стивенсона, на втором месте, между Флобером и Бодлером!

1. Здесь и далее перевод автора эссе.

Конечно, те тридцать с чем-то лет, что стоят между нами и датой смерти Стивенсона, ввели не одну внимание к этой высокой оценки. Жизнь создало себе высшие высочества, старыми путями искусства прошли новые герои. Тяжелая поступь туземных и позабританських подражателей поґрасувала пути Стівенсонових географически-исторических иллюзий, лишила их первоначальной неожиданности, нетронутой свежести. Но в то же время уравновесил свою вину, провозгласив Сгівенсона предводителем нового литературного следования и классиком английской литературы, уделив его творчества интересный раздел истории мирового романа и дав сказочный тираж его книгам. Числа говорят выразительно: за какие-то четыре десятилетия "Остров Сокровищ" выдержал в самой Англии более ста изданий, "Украденный"(1), чуть ли не столько же, а романы "Мастер Баллантре", "Черная стрела" и "Катриона" - более чем по пятьдесят каждый.

1. "Похищенный".

II

Роберт Луис Стивенсон (Robert Louis Stevenson)(1) родился 13 ноября 1830 года в Эдинбурге. Род, к которому он принадлежал отцу, насчитывал среди своих покойников и живых членов нескольких инженеров, и некоторые из них прославились как строители маяков. От деда и двух Стівенсонових растяжек осталось на прибрежных скалах и рифах Шотландии немало этих стройных сооружений, обполісканих бурунами Северного моря и Атлантики. Томас Стивенсон, писателей отец - инженер-теоретик и практик - помогал в строительных работах своим братьям, освещал шотландские берега, ставил поплавки на рейдах, рыл каналы и фарватеры, совершенствовал юркие маячные фонарные, исследовал силу волн, наблюдал провидческие приміти штормов. Ряд специальных исследований сделала его имя всемирно известным в соответствующих кругах. [358]

1. Полное хрещене имя писателя - Robert Lewis Balfour Stevenson. Девичья фамилия матери, Марґарети-Изабеллы Балфур, он отверг Еще в юности, оставив только отца - Stevenson, и звал себя Robert'ом Louis'ом (а не Lewis' ом). Для родственников и близких он был просто Луисом. (Прим. М.Калиновича).

Путешествуя по служебным делам, Томас Стивенсон, любил брать с собой своего единака. Еще мальчиком объездил Роберт-Луис вдвоем с отцом, на то время инспектором маяков побережья северо-восточного графства Файф. Хоть ехали они сухопутьем, но вдоль дороги грохотало море и каждый город, каждое стрічне село навертало на память сказки и былины древнего мореплавания. Чуть позже, при таких же обстоятельствах, посетил будущий писатель мрачный прибрежный архипелаг западной Шотландии. Его отец руководил тогда подготовительными работами круг созидания маяка на одном коварном рифе, - в океане миль за пятнадцать от островка Іррайду, недалеко Фінгалового острова Стаффа. Іррайд был за операционную базу. Молодой Стивенсон прожил несколько недель в этой уединенной местности, где так неожиданно, растворяясь в птичьем клекоті, теряясь в гримотінні всегда сердитой волны, зазвучали голоса суеты и труда. Каждое утро, на рассвете, маленький пароход тружеников моря выбирался из неприветливой бухты на еще непривітніший шир океана, таща на причале две здоровые шаланды. Даже по доброй часа нет круг этих берегов покоя. Береговая вода без умолку бурує над клешнями, клекотить в узких протоках, обступает, ища выхода, тончайшие щели в скалах, удаляется, набегает снова, утихнет и опять бесится, между тем как равномерная смена приливов и отливов каждый день приносит сюда из бездны и несет обратно в морскую даль громкие перекати тревоги. Буксир вскоре исчезал на горизонте. Да и на островке, скоро исчезли из глаз по ближе скалой бараки его временных жильцов, не видно было ни следа человеческого. И тогда брошенный на островке юноша оставался один на один со всем морем (I. Douady. La Mer et les Poetes Anglais. Paris, 1912, стр. 338-9).

Эта интимная ранняя осведомленность с большими водными пространствами и связанный с ней тяга к путешествиям - то только и было всего наследства, достался Стівенсонові-писателю от профессии его прадедов. Младший представитель славного будівницького рода пришел в мир со слабыми легкими, хоровитий, неспособный к борьбе с океаном. Даже школьная муштра была ему опасна, и хоть и ходил он, как положено, змальства до школы, но учителя, считая на его слабость, предпочитали разговаривать с ним, чем учить. А впрочем, когда здоровье Сгівенсонові улучшилось и возродилась надежда, что его еще будет наследник родовой профессии, его преданно в инженерную науку. Скоро он так определился в прикладной механике, 1871 года Единбурзьке общество искусств наградило его серебряной медалью за разведку, где он предлагал несколько усовершенствований в маячных ліхтарнях. Но поворот болезни заставил его вскоре, на этот раз [359] уже навсегда отречься от строительных студий. В 1871-м же году он поступил в Эдинбургский университет изучать право, получил за четыре года свои ученые титулы и даже некоторое время считался за серьезного кандидата на профессорскую керею, берет и кафедру истории и государственного права в том же университете. Однако и с этой второй его квалификации тоже ничего не получилось: преподавать науку ему не пришлось, ни приложить руки к судебной волокиты.

Справжнейого жизни переходило за рубежом общепризнанной общественной пользы, вне деловых расчетов, спешки в делах и настоящего быта. Горячая кельтская кровь зажгла с детства мечтательный огонь в его черных глазах. Так же как море, роз'ятрювало ему воображение и родной город, старинный Эдинбург, где островерхие темные дома обступали хмурими періями целодневный сумерки перепутанных средневековых заулків и всю ночь пламя обрідних фонарей тщетно боролись с привидениями северных туманов; где на улицах и площадях траур модных рединготів пестрили веселые красно-сине-зеленые юбочки верных старинке наряду горцев Гайленду; где в антикварных лавках мигал гарт рыцарских шлемов и панцерів, леліло пыльное золото на желтом пергаменте латинских хроник и дотлевал промантачений бархат великопанських семейных реликвий. А с башен Эдинбургского замка, кремля этого вільнолюбного края, разворачивался вокруг широкий имлистое вид на опасные когда путнику Пентлендські пригорки, на выпасы Восточного Лотиану, - роскошную арену старосветских чабанов с тонкорунними их стадами - на синий поодаль, неприступный мур Оссіанової Каледонии - кряж Шотландских гор.

До всего того счастливое стечение обстоятельств дало малом Стівенсонові за няню одну из тех прославленных в писательстве простых женщин, своим стихийным повествовательным талантом, красотой образной народной речи возбуждали в воспитанниках любовь к прошлому своей родины и подбивали их на воспалительные попытки повістярства. Наслушавшись от Элисон Кенінгем шотландских поверий, сказок и баллад, ее пылкий ученик уже на седьмом году начал сам сочинять фантастические рассказы для нее же, для матери, для многочисленных кузин и кузенов, потом - полные хитро виплетених приключений претенциозные "истории" - для школьных рукописных журналов. Года 1866 состоялся его литературный дебют анонимной брошюрой "История Пентлендського восстания", а еще через семь лет он завязал свой лучший, деловой и душевный связь, познакомившись с Сиднеем Колвіном, впоследствии - безупречным своим издателем и самым большим приятелем.

Первыми заметными литературными произведениями Роберта-Луиса [360] Стивенсона были отборные этюды в элегантном жанре мыслей о все и ничто, что их англичане зовут еssауs, напечатанные в различных журналах, начиная с 1874 года. А в двух ранних книгах - "Путешествие вглубь страны" (1878) и "С илом по Севеннах" (1879) он записал свои скромные путники оказии и впечатление, призбирані во время ежегодных путешествий по Франции, Германии и Шотландии. Чужое воздуха не только влекло к себе бродяжу его нрав, но было и очень нужно его сухотним легким. Ему вредили суровые шотландские зимы, и солнечная Ментона, долины Самбри и В азы, леса Фонтенбло имели исправлять руївничу работу севере.

В одну из визит к Фонтенбло Стивенсон случайно встретился в Барбізоні и сблизился с госпожа Осборн, замужней американкой, матерью двоих детей, что именно тогда кричала с мужем. Когда дела отозвали м-с Осборн домой, в Калифорнию, и влюблен Стивенсон узнал вскоре о ее хворь, то поспешил в Америку. Отчасти ощаджаючи свои скудные средства, отчасти из любопытства художника, жадного на все необычное, он ехал на эмигрантском пароходе и в эмигрантском же поезде перерезал с востока на запад североамериканский сушу. Целую осень тянулась путешествие; ее тяжелые условия зморили писателя к краю. Дорожные его товарищи каждое утро страдали, он не умер ночью. Но Стивенсон преодолел недуг, добрался таки до Сан-Франциско и, переболев там три или четыре месяца, осуществил свое желание - женился, по весне 1880 года, с женщиной, ради которой чуть не покончил с жизнью.

Из-за денежных затруднений в Америке ему трудно жилось, даром что очень романтичный был тот безлюдный заброшенный рудокопський лагерь, куда он выбрался, женившись, из Сан-Франциско. Поэтому осенью, слабеющий на силах, зато полный калифорнийских впечатлений для задуманных "Скваттеров Сильверадо", он возвращает с женой и пасербком до Эдинбурга мириться с отцом, недовольным его женитьбы. Две следующие зимы, перебуті в Давосе, лишь до определенной степени знешкоджали пагубное влияние шотландских весен и лет, отданных лихорадочному писанию статей и стихотворений, самое же главное .Дорабельного повара" (переименованного затем на "Остров Сокровищ"), и Стивенсон решает переселиться совсем в южную Европу.

С осени 1882, выдав перед тем сборник еssауs (Virginibus Puerisque, 1881) и "Новые арабские ночи" (1882) и печатая в детском журнале "Остров Сокровищ" (1881-2), Стивенсон поселился во Франции, сначала вблизи Марселе, затем - в вилле "La Solitude", недалеко Пера. В уютной "Одиночестве" его ввінчала слава изданного в 1883 году отдельной книгой "Острова Сокровищ", здесь же правилась коректа [361] "Скваттеров Сильверадо" (1883), и новый приступ болезни, опаснее, чем все предыдущие, уничтожил его широкие литературные планы, взлелеянные в просвітлі дни кажущегося выздоровления, снова приковав его к кровати. В июле 1884 жена увезла больного мужа в Англию. С этого времени по август 1887 Стивенсон жил в Баврнемусі, одном из надламанських английских курортов. Романы "Принц Отто" (1885) и "Украденный" ("Kidnapped", 1886), повесть "Странная история д-ра Джекила и м-ра Хайда"(1) (1886) и два тома стихов - таков был его задел за это триліття полного физического изнеможения. Года 1887 умер старый строитель маяков. С отцовской смертью ворвались иайміцніші связи, что держали Стивенсона в вадливій ему Европе, и он решил бесповоротно променять ее на более ласковые ширины второй полушария, 17-го августа он отправился из Лондона в Нью-Йорк, вместе с женой, матерью и пасербком Ллойдом Осборном, для которого недавно писал "Остров Сокровищ", а теперь нашел в нем незаменимого секретаря и сотрудника. Отдых в Ньюпорте, зимний сезон в глубине Нью-Йоркского штата, в санатории возле горного озера Саранак, - все время неутомимо за работой, - потом сколько-то недель на побережье Нью-Джерсею, тогда, летом 1888, - поворот в Калифорнии, в Сан-Франциско.

1. "Удивительное приключение с доктором Джекілом и мистером Гайдом".

Разноплеменное, разноцветное, живописное Сан-Франциско, - говорит Стивенсон устами своего "рекера", спасателя загубленных судов, - "не исчерпывается само собой". Оно подступило к Тихому океану, словно дверь, растворенные "в другой мир и в переднішу сутки истории человечества... Я стоял здесь, на крайнем границе запада и настоящего времени. Семнадцать веков тому назад и за семь тысяч миль на восток от меня какой-то легионер стоял, возможно, на Антоніновому вали и смотрел на север, на горы пиктов. Хоть какая большая временная и пространственная расстояние легла между нами, а все же, когда я глядел со скалы в безбрежный Тихий океан, я был родственником и наследником этого легионера, потому что мы оба стояли на границах римской империи (или, как теперь выражаются, западной цивилизации), оба смотрели на крае, еще не зроманізовані". Из-за угла Горна, из Китая, из Сиднея, из Индии, - продолжает Ловдон Додд-Стивенсон, - сходится к Сан-Франциско множество крупнейших судов. Между этими океанскими гигантами несутся островные шхуны, високощоглі и хрупкие, с смуглявими туземными матросами. Они выходят отсюда под всеми парусами "с неописаним грузом лососячих консервов, джина, цветастого хлопчатобумажного товара, женских шляпок и часов", а через год возвращают к [362] гавани "доверху нагруженные копрой или черепашьими щитами и жемчужными раковинами".

Один из таких океанских бабочек, шхуна "Каско", ждал в Сан-Франциско на слабого писателя и его семью. Начатое, как путешествие для развлечения, плавание по Тихому океану превратилось для Стивенсона на добровольное пожизненное изгнание в "другой мир" и "переднішу сутки истории". Корабль взял направление на Маркизские острова, посетил Таити и напоследок, в итог полугодового рейса, приставил путешественников на Гавайи. В Гонолулу Стивенсон провел первые свои океанійські зиму и весну, заканчивая здесь между прочим доведен до половины в Америке роман "Мастер Баллантре" (1889). Еще полгода кружение в Южных морях, и Стивенсон сходит на берег Самоа, чтобы, приехав сюда вскоре во второй раз, найти здесь себе новую родину, что подарит ему четыре года здоровья, бодрости и почти безоблачного счастья, и станет, однако, его могилой.

Уполу, малый самоанского остров, двойник Ґогенової Nave-nave Fenua - Волшебной Земли! Когда Ґоген отправлялся из Парижа на Таити, Стивенсон уже жил в Вайлімі, в сколоченной из деревянных ящиков лачуге и ставил себе и своим, высоко над морем, большую, крепкую, досмертну дом. Два года раювали рядом в этих найденных едемах, хоть за тысячу миль друг от друга, но сп'яняючись тем самым дыханием тропической глуши, - знаменитый выдумщик приключений, мученик безнастанних своих странствий, и большой маляр-архаїст, что надеялся от цветных банкетов вечно святної природы экватора, от агонии древней маорійської расы зцілющих источников вдохновения и существования. Знали ли они о своем соседство, не знали, мне неизвестно. Только Гоґенова "Ноа-Ноа" и Стівенсонові "Письма с Вайліми" до Сиднея Колвіна - то две равнозначные в истории идей 19-го века и равноценные достопримечательности, - трогательное раскрытия тождественного натуры двух взрослых детей, сбежавших от цивилизации в первозданную простість обстоятельств, чтобы лучше почувствовать самих себя, прислушавшись среди безграничной тишине безлюдье внутренних голосов своего сердца.

Жизнь на Уполу совсем сменило Стивенсона. В мягком, ровном климате счастливого острова он подужчав физически, а утолив жажду неизведанного, остановлен наконец край света, после стольких блужданий, на крошке вирнулої со дна морской земли, он вышел из своей мрійної безразличия и одернул любование прошлым. Перед ним горело пламя недремлющих тропических утренников; его окружали сверкание буйного листьев, плодов и цвета; вокруг него и днем, и ночью были в горах ручьи, гудели водопады; відбережний ветер, встряхивая истому с уснувшим пальм, дышал ему в лицо пахом [363] лимона и ванили, духом разбухания, кільчення, цветение, спіння. Зрелище этих гор, этих нагорных рощ, этих самоцветов света, кипучий шум этой воды, эти благотворные ароматы торжествующего бытия обновили его кровь. В нем проснулись первобытные инстинкты человека-хозяина своей земли и ее же рабочего И он с радостью взялся за навеянную ему пышным околышем новую попытку, зачерпнул на склоне лет полные пригоршни из живого источника.

"Наследник и единомышленник римского цивилизаторе, он принялся выкорчевывать по ту сторону Антонінового вала современности необузданное паростя кустарников, соревноваться с лианами, лелеять "в своем саду" овощи и фрукты. Среди чужаков ему слишком ярко пришло на память его шотландское происхождение. И - странная вещь! - увядший вереск, цветок воспоминаний, принесенную из далекого холодного края, не заглушили джунгли тропиков: на океанійському острове принялся и четыре года хорошо рос привит горный быт феодального Гайленду. Мідногруді, таемничоокі, неунывающие туземцы, с длинными палками в руках вместо копий и луков, медленно собирались вокруг необычного белого, как гельські горцы из одного клана вокруг своего предводителя, и он правил этим свитой самохітної челяди, сторонников и друзей, настоящий "царь самоанских островов", только силой своих личных чар, словно мудрый и изящный патриций высшей культуры в ссылке среди темных простых земледельцев и пастухов. Но увлечение плантаторством и ритуал почетного владычества не забирали у него всего времени. Ему оставалось достаточно досуга второвувати наблюдательные тропы в заповедники экваториальных феерий, в сердце гордой и пылкой первородной расы. Внимательный и энергичный, он использовал каждую возможность, чтобы вобрать в свой художественный опыт всю обильность красок островного микрокосма, пробиться в свет и тень его барбарійської сказки. Кроме "Писем с Вайліми", три написаны на Уполу рассказ "Разговоров ночью на острове"(1) (Island night's entertainments, 1893), несколько передніші дорожные впечатления суток "Каско" - "В южных морях" (1888-9; посмертное издание 1900-го года) и, в своей полінезійській части, доказанный на Самоа же до конца, в сотрудничестве с Ллойдом Осборном, "Спаситель загубленных судов" (The Wrecker, 1892), - свидетельствуют о Стівенсонову победу. С ними впервые, свежим пагінком, вошла в кругобіг европейского литературы сияющая и загадочная Океания, распустившейся потом зловещим співцвіттям в малайских романах Джозефа Конрада и виплодила нестрашное гроздь Джек-Лондонових "Страшных Соломоновых островов".[364]

1. "Вечерние беседы на острове".

Писателем, волшебником скорописної латинской вязи, был Стивенсон и прежде всего в глазах своих экзотических гайлендерів. Тусітала - Писач Рассказов - такое дали они имя худощавом и высоком главе своего "клана", неуклюжее в переводе и гармоничное на проточной самоанській языке. Время, с инертной привычки, Стівенсонове перо предавало их лучезарную страну на пользу туманной Шотландии "Катрионы" (1893) и ввірваного на полуслове "Сент-Ива" (роман закончил известный писатель и историк литературы А.Т. Квіллер-Ковч, - его литературный псевдоним - Q - в 1899 г.), но ради них "писач рассказов" не побоялся даже обвинений в прозаїзмі, вместив в "Таймсі" ряд деловых писем, отстаивали островитян Самоа от вмешательства в их политические и национальные дела немецкой власти. По литературным трудом он и умер лютой смертью - с кровозливу в мозг, 3-го декабря 1894, в Вайлімі. На второй день шестьдесят крепких самоанців отнесли его тело на стремительную верховину горы Ваэа, где он хотел чтобы его похоронили, и там оставили его лежать до скончания века над широким простором Тихого океана.

Так кончились эта одиссея болезней и этот мартиролог странствование.

III

"Он совсем не автобиографическая человек". - Нельзя короче, чем этими словами, которыми Стивенсон рекомендовал одного из главных героев "Спасителя загубленных судов", в определенной степени "автобиографического" романа, заатестувати собственную Стівенсонову неавтобіографічність.

Конечно и очень потайном писателю трудно утаить от спочутливості читателей ту немощь, что точит его життьові силы, а заодно сонастройки ему талант, растроганный саможалем, приподнятое страданием. Зная, на что хромало, с какой болезни умер ваш любимый автор, вы прочтете в его произведениях недужний письмо его жизни. Разве не алкоголь дымится в кошмарах По и не скука похмелья томится в безвідрадних залах его воспоминаний? Не много есть таких страниц у Мопассана, где ужас все ближе безумие не смотрит в порожняву потьмареного мира. Ни в коем стихи Иннокентия Анненского не утихают перебои слабого сердца. От "Цветов запоздалых" до "Черного монаха" тянется история чахотки Антона Чехова. Один Стивенсон, хоть тяжело болел с детства до смерти, ничем не выказал своего недуга. В легких, свободных ритмах его [365] прозы не слышать короткого дыхания, его фабулы не воняют дігтяним привкусом креозота.

Еще более от того, Стивенсон хорошо спрятал от любопытства современников и потомков окружение, среди которого он жил, сутки, к которой принадлежал. Только в дорожных дневниках, - не фактическими они и не могут не быть, - в еssауs, (посмертных) листах и в "Спасителе" не устоял против соблазна рассказать о самого себя на фоне своего времени. Однако именно эти произведения наиболее ярко свидетельствуют, которое было ему чуждо его около. В них соблюдаются очереди дать второй половины 19-го века, в них пестрят названия современных европейских и американских городов, но придорожным заездам и старинным портовым тавернам, пропахлим буйством прежних поколений, "потому существованию под дождем и солнцем, в грубых физических усилиях, что вряд ли изменилось с тех пор, как стоит мир", и здесь дано преимущество над "бесславной безопасностью чрезмерной мозговой труда" "в духоте мастерских", где "бесстыдные джентльмены" решаются "описывать человеческую жизнь и размышлять о нем, почти совсем несознательные ни нужных ему элементов, ни его естественного совпадения". И как же это? Ведь Стивенсон сам был воспалительный писатель. Да, он жил среди людей последней четверти прошлого века, писал с задором, задыхался в комнатах, разве что больше болел, больше ездил по всем углам, - а мечта его путешествовала на других плоскостях, вон в других веках, и вся Стівенсонова творчество была автобиографией этой путешественницы.

То, что мы объединяем одним названием "роман", англичане отдают двумя словами. Равно, очень древнее, - romance - прикладывается к таких больших объему прозаических художественных произведений, где наблюдения преобладает воображение и в центре повествования стоит преемственность событий, а не развитие характеров, то есть до романтического романа. Второе слово, позже, - novel - равнозначно с нашим "реалистический роман". 18-ый возраст, исходный момент в истории этого разветвления романа на английском почве, был временем зарождающегося хаоса первых дней творения. Даниэль Дефо, - демиург, когда хотите, - вил шил в "Робінзоні Крузо" из сырой глины подорожников и рассказов о корсарське произвола костяк новейшего жанра romance (однако некоторыми сторонами "Робинзон" приближается к novel, и литературоведы, учитывая правдоподобность его сюжета и конкретность изображенных в нем характеров, в основном считают "Робинзона" за первый английский реалистический роман), а своими бытовыми романами назначил невнятному морю пікарескних приключений еще зыбкие берега второго жанра. Преемники Дефо, Ричардсон, Філдінґ, Смоллет, Голдсмит, Стерн, Джейн Остин - держались последних, сужая неустойчивое русло [366] и виточняючи путь бистрини. им выпало ограничить разнообразие человеческого характера определенным количеством типов, заключить в одну гамму все человеческие чувства и, виткавши канву вероятного вымысла, вимережити ее утилитарной моралью. Вопреки этой работе реалистов несколько не меньших талантов (достаточно вспомнить Свифта и Бекфорда), но не таких соответствующих своем рационалистическому часовые, жадно вернулись к прошлому, увлеклись необычностью чужеземного, непостижимостью сверхъестественного или "чистой игрой воображения", прокладывая путь будущим "протигромадським" принципам и той прибільшеній чувствительности, что будет способна гучноголосо сказать: "приходи, романтизме!"

Он пришел на рубеже двух столетий из сельской Шотландии лирика Роберта Бернса, четко виобразився в исторических романах скотта же Вальтера Скотта, пустил глубокие корни, відлунав и замер, оставив Теннисона доигрывать фанфарные Байронові мажоры на елегійній лири. Двадцать лет самовластного господства романтического романа не прошли без следа и для novel. Вальтер Скотт показал себя не только любителем средневековья, но и пристальным спостережником. "Возраст Виктории" уже не плакал слезами герцогинь и горничных, как плакали за короля Джорджа IV, над бедностью безупречных Скоттових героев, но тщательность, с которой знаменитый шотландец вырисовывал подробности староанглийского пейзажа, строительства, обстановки, одежды и общественные права, которых он предоставил в писательстве всему парощенню британского общества, перекочевали, освобождены от историзма, к бытовому роману больших и малых, ранних и поздних вікторіанців. Диккенс и Теккерей, Шарлотта Бронте и Джордж Элиот, Троллоп и Кінґслей, Мередит и Гарди преподнесли за пятьдесят лет всплытия "викторианской эры" на невиданную доселе высоту биографические novel. Хоть какие отличные между собой складом ума и талантом, но все - трезвые люди с ограниченной берегами Британии воображением, реалисты и тогда, когда случалось браться до исторического сюжета, в этом тесном углу островного быта не миновали они найпослідущого ростка социальной системы, ни одного типичного лица, ни одного рядового чувства. Микроскоп и скальпель, орудия их труда, добрались в спрятанные темники гражданства и вывели перед глазами общественности мелочи отдельного существования. Очень редко - спокойно отдано наблюдения беспристрастного зрителя, конечно же - ироничная или возмущенная реакция моралиста или философа-скептикана общественный беспорядок, на индивидуальный порок, их роман сочетал мастерство слова с социологией и политикой и так присвоил себе новую функцию - быть средством к морального влияния, облегчить страдания, научить и предостеречь.

Тридцать лет изобиловала novel. Інтроспективна поэзия Роберта [367] Бровнінґа, - вторая ступень лирически-философской романтики Шелли и Китса, - мощный Свінбернів классицизм, мистический медієвізм прерафаелітського братства, не выйдя пока что за рамки стихотворного языка и живописи, не помешали неделимым триумфам реализма в романе. Он пошатнулся лишь одновременно со сдвигом государственных и общественных устоев викторианской Англии, в семидесятых годах, когда ее сознательная островная обособленность доходила края в искусстве, так же как и в быту. Королевство двух европейских островов с разбросанными по всему миру колониями начало тогда перестраиваться на единую империю. Родовите шляхетство быстро уступало место верховодам коммерции и промышленности, в уют "королевских идиллий" врывался гуденье машин, гомон забастовок. Все громче высказывались мнения о нужности и возможность реформ. С порога новой эпохи виднелась свободная даль грядущего, манящая и угрожающая, готова осуществить пылкие стремления и способная на руїнницький подвох. Люди таких антрактов в истории теряют равновесие своих степенных предшественников, многие спорят, бросаются вслепую творить новые ценности и новые ідеали. их искусству свойственно непостоянство - тем затяжніша, чем дольше длился период покоя, потому что старые художественные формы не отмирают сразу, а сдвинут в Почву не сразу принимает новое.

Семидесятые и восьмидесятые годы 19-го века как раз и были яркой переходной полосой в развитии английской литературы, в частности романа. Ни великосветский Мередит, ни сельский Гарди, последние викторианцы, еще не сказали на ту пору своего лучшего слова. В жанре поуєі писал и занглізований американец Генри Джеймс, запутываясь все более беспомощно в паутине психологического анализа. С творчеством же самое позднее прибывших - Джорджа Ґіссінга, что присмотрел себе рухлядь лондонской бедноты, и Джорджа Мура, который на то время представлял из себя натуралиста, - от бытового романа відгалузилося еще две ветви. Но неограниченной власти реализма уже приходил конец. Как вестница будущего обновления общества и романа 1872 года появилась и не прошла незамеченная утопия "Erewhon" Сэмюэля Батлера, правда, понятого и оцененного по достоинству только в 20-м веке. Впоследствии Уолтер Патер в "Эпикурейцы Марии" и "Примрійних портретах" перевел таки высокий романтический пафос Рескіна и прерафаэлитов на углу язык повествовательной прозы. Его успех обнаружил, что младшая генерация воспринимает жизнь много романтичнее, чем то позволяла общественное мнение. Везде по литературных салонах и светских гостиных пошла слава о эстетов и эстетство. Уильям Моррис дал повод к оживленных пересудов своим страстным и воинственным [368] эстетическим реформаторством,- собирая вокруг себя в аудиториях и на городских площадях толпы врагов и сторонников. Вскоре Уайлд, символисты и декаденты решительным вызовом принятым вкусам привлекли внимание еще более широких кругов к новому движению.

В эти годы, когда рушилась novel и просыпался неоромантичний romance, в горячее время литературного раздора, и отправился третий "всемирный шотландец", один из той романтической молодежи, в свои воображаемые странствия. Темпераментом Стивенсон не принадлежал к хитачів любыми основами, следовательно красноречивые манифесты не сопровождали ни первой его эскапады, ни дальних отъездов. Не вмешиваясь в баталию за відсвіження литературы, равнодушен к капризам литературной моды, он обратился через головы разгоряченных суперечників молодых сил своей эпохи, очаровал детей и тронул то детское, что не умирает в одной взрослому человеку. Полные всяких-возможных происшествий, в основном вполне правдоподобных, только "расположенных плотнее, чем то бывает в жизни", описания его примрійних путешествий имели, по его мнению, влиять на читателю нервы так же, как перемена воздуха действует на физическое здоровье. "Без малейшего неудобства транзита" читатель такой книги убегает вместе с ее автором от надоевшего им обоим окружение, видит множество удивительных и достойных удивления вещей, встречается с очайдушними смільчаками, с очаровательными красавицами, и наконец, победив за час досуг непреодолимые, казалось, препятствия, достается доволен до вожделенного рая повінчаного любви" (W.L. Phelps. The Advance of the English Novel. London, 1919, стр. 22).

Можно и не занехаявши знакомые улицы своего села или города, не снявшись и на цаль над узким кругом ежедневного крайовиду, извлечь много возможностей, скрытых в однообразной пэрии обычных домов, в ледяном кружеве на обледенелых стеклах, в неясных тенях за ночными тусклыми окнами, а плесков мельничной воды или шелест безлюдной степи и сами набиваются рассказать какие-то свои тайны. То будут несбывшиеся "приключения одной ночи" - "1002-й Шехерезадиної ночи", "сказки старой мельницы", более или менее остроумное истолкование того, "о чем шелестел опилки", "о чем пела ласточка". Секрет такого втягання внешнего окрестности в вымыслы фантазии известен каждому романтику, и начинающий Стивенсон в "Новых арабских ночах" пошел той же дорогой, которую перешли передніше большие містифікатори 19-го века - Гофман и Эдгар По, Шарль Нодье, и столько других. В викторианском Лондоне он поселил новейшего Гарун ар-Рашида - "богемского принца" Флоризеля, посетил вместе с ним смутные столичные притоны, набрался через него всякого хлопот, когда же вышла назначена на развлечение час досуга, то сбылся вдух [369] вельможного выплода своего воображения, использовав "последнюю революцию", что сбросила с престола принца и заставила стоять за прилавком в табачной лавке. И потом, уже подвластен ненаситнішим стремлением, не раз возвращался Стивенсон на те перехрестки, где будничность здибається с необычным. Он наталкивался на них везде и не пускаясь в очень дальнюю дорогу, потому что умел пробуждать от сна зачарованные страны и знал, как сдвинуть вещи с их мнимого оцепенение. В том же Лондоне он обернул доктора Джекила в мистера Хайда так подобно, что должен был стерпеть упрек парадоксального Уайльда в упадке своего бывшего містифікаторського таланта. Ему не трудно было запродати дьяволу душу пасторової наймички Дженет и поднять из небытия против жажды испанки Олальї всех ее предков (сюжет двух рассказов из сборника "Веселые ребята", 1887). На целый роман стало ему приключений в Ґрюневальді, - каком царстве, тридесятом державстві, - еще одного обладателя - принца Отто. Даже оказавшись среди чужого окружения Океании, не отрекся он попытки добавить сказочного в ее собственных сказок. Написаны там два рассказа из "Разговоров ночью на острове" - "Чертова бутылка"(1) и "Остров Голосов" достойно водрузили цикл Стівенсонової фантастики повседневного.

1. "Сатанинская бутылка"

Однако путешествия в далекое расстояние прошлого были Стівенсонові вподібніші за эти прогулки на близких перекрестках переіначеної современности. Слишком древняя древность никогда не привлекала его к себе, и так же не вмлівав он над всемирными шаблонами пропавшей красоты, при случае позволяя себе и посмеяться с тех, которые "блуждают край Аркаде?", погрузившись в мысли "о античные карнизы, об нарциссы, о классической тополь, следы нимф и элегантную и трогательную сухость старого искусства". Восемнадцатый век, а то и начало девятнадцатого, и Шотландия, - вот его любимый терн. В Шотландии проходили его детские и юношеские годы, здесь, в окрестностях Эдинбурга, протекал ручей, куда он приходил записывать свои первые вдохновение, и пестрели вереском и мхом те поляны, где ему было просторно играть в ковенантерів и якобитов, а именно в половине восемнадцатого века и доигрывали эти враждебные лагеря горцев гайлендських последний акт шотландской самостоятельности. Еще с детства увлечен их борьбой, Сгівенсон дважды брал ее за исторический фон - до трех романов: "Украденного", его продолжение - "Катрионы" и "Мастера Баллантре". Как это ни странно, аз путешествий в такое интимное прошлое родного края не привез он описаний богатых на что-то ценное, чем полная правдивость. И эта трилогия, построенная из запаха отголоска . [370] якобитского восстания, и "Сент-Ив", где рассказано приключения в Шотландии пленного наполеоновского офицера, и "Черная стрела" (1888) - воспоминание о самую далекую во времени Стівенсонову путешествие - в эпоху войн Алой и Белой Розы, - все они смахивают на исторически-бытовые хроники с присущим каждой бурной полосе истории авантюрным зафарбленням, словно вышли они из-под пера добросовестного очевидца, а не позднейшего писателя-романтика, влюбленного в прошлом.

Но была в прежних веках одна свободная вильница, для которой сохранил Стивенсон лучшие силы романтического запала: море древних времен отчетливо говорило к нему, старый океан властно его заполнил, то он дал ему самый большой творческий восторг, он затащил его в последний рейс на старосветской шхуне по своих непокорных пространствах и вынес навсегда на архаичный берег Самоа. Стивенсон любил море и в кайме нынешних портовых городов, с пылью пароходных труб на горизонте, с гирляндой береговых огнів в расстоянии. В "Спасителе", своем единственном романе на сюжет из сегодняшнего, неперестроєного жизни, он скупчив столько грозных и нежных эпитетов, потратил столько красочных красок, чтобы отдать меняющийся образ моря, как в одном из других своих произведений на чью-либо славу. И над всякое сравнение больше была ему не по нраву дикая красота и мощная мощь океана тех времен, когда только легкие парусники едва касались его поверхности и хрип пароходных гудков не нарушал его покоя, не раздавался вкупе с голосами его штормов. Этому хозяину древнего мореплавания Стивенсон посвятил много страниц в "Украденном", "Черной стреле" и "Мастеровые Баллантре", а "Остров Сокровищ" то и весь, с начала до конца, был и остался по сей день непревзойденным выявлением романтики древнего моря. Невозможна она для нас, - ибо только такие вкусы и могла привить нам упрямая литературная традиция, - без лукавых корабельных поваров и битых жаків-капитанов, с двумя пистолями наготове в карманах, без несметных сокровищ, зарытых на разбойничьем острове, и пожелтевшей карты, что должно привести счастливцев до хранилища, без измен, метелей, резни, ни без шустрого подростка, что обманет хитрых сорвиголов и победит всякую помеху. И в "Острове Сокровищ" всего этого доверху полно.

Не в том ли заключается сила рассказа, из чего оно сложено, а зависит от того, как он составлен. Есть непрерывное преемство, что вяжет кровными связями литературные произведения между собой, последующие с предыдущими, предыдущие с последующими. Сама бросается в глаза родство Стивенсона с Дефо, и не менее наглядные нити тянутся от Стивенсона в новейшее писательство, хотя бы вот от перевтіленого Джекила к Велзових научных экспериментов в "Острове д-ра Моро" [371] и "Невидимом" или от Олальї - к Алисе с Конрадової "Улыбки фортуны". В самом "Острове Сокровищ" собрана богатейшая сокровищница мировых сюжетов. Кого не хотелось после Ексмелінових "Американских морских разбойников" (1678) славить корсаров? Кто только не начинал Божьего 17..., по примеру Дефо, рассказывать устами кающегося повесы, блудного сына или мудрячого простака о страшных приключениях на море и одинокую жизнь на необитаемом острове. И разве Эдгар По "Золотому жуку" не суммировал только и совершенствовал способы искание сокровищ, что и так достаточно витончились не за одно предыдущее десятилетие? Следовательно, надо хорошо справится круг пережитков литературной традиции, чтобы вылить их в новые формы, и только исключительный талант силен потьмарити подлинники своим новоделом.

Стивенсон, что имел этот магический дар ставить на устаревших словах свежие ударения, отчасти сам помог своим следующим исследователям понять его метод, открыв в .Рятівнику" один из секретов своего мастерства. Очень современная форма полицейских рассказов, - не прятался он с очевидным намеком на Конан-Дойлеву маніру, - или форма таинственных историй, суть которой в том, что "вы начинаете ваш рассказ где хотите, только не в начале, и кінчаєте его где вам угодно, только не в конце", - отталкивала его от себя, потому что тогда читатель получает не "впечатление реальности или жизни, а впечатление бездушного, созданного механизма, - и книжка получается интересная, и никчемная, подобная шахматной партии, а не художественного произведения". Стивенсон отдал преимущество над "резким и внезапным подходом к делу" медленному повествованию, когда некоторые действующие лица вводятся, так сказать, заранее, и книга начинается в тоне бытовой повести". Но, конечно, не только этим несквапним оповідальним тоном он убеждает своего читателя. Благодарны шановники, во главе с Марселем Швобом, разоблачили еще немало его писательских тайн: метод употребления простых и реалистичных средств в наиболее запутанном и нереальном сюжете, искусство сознательного врезания лишних подробностей и многословных описаний, умение смолчать "в самом интересном месте" и т.д.

Продержав читателя с помощью этих тонких способов художественного воздействия в неослабленому напряжении вплоть до последних страниц, Стивенсон быстрой и легкой походкой шествует к утешительного конца. Почти каждая из его примрійних путешествий закончилась счастливо, - зачем копить на собственные читателю нищета бедность мнимые? Все пошпетані, побитые корабли должны вновь добраться под развитыми парусами к своей гавани; отчий лан, соседский гай [372] должны громко отзываться эхом на благодарственное пение То Бейт, - и герой, истошный с трепетом, с родных движения облаков и блеска родной лазури, пусть идет по етеровій тропе, не помещенной на одной карте, до коттеджа милой. Потому что "кончаются путешествия встречей влюбленных, каждый мудрый это должен знать".

Море, свет, отвесные берега, островерхие горы, тень нависших лесов, несмолкаемый пінявий шум прибоя у рифов, женщины, первісніші за Еву, и сладкое имя Вайліми; тьма, борвий, дрожь мачт, скрежет блоков, рев воды и безумный охотник шторма след в след за збожеволілою ланею-шхуной; рубаки Алой и Белой Роз в железе и стали, мрачные морские капитаны в треугольных шляпах, головорезы-пираты, всякая портовая шваль, каверзные нотарі, гоноровиті сквайри, мрійні леди, гордые горянки; странствующие флаги птичьего полета, безграничная, манящая даль широких, ровных, бескрайних путей и вечная песня, властно пела в сердцах далеких наших предков и призывает нас к путешествиям, - чего еще можно требовать от одного писателя! Молодежь приняла его везде, сразу и навсегда, - и украинская примет. А нам, пожилым, старым и спорохнілим, помеченным клеймом труда, разочарований и усталости, повеет из его произведений на минуту, как он мечтал, воздух юности наших.

М. КАЛИНОВИЧ

© Aerius, 2004




Текст с

Книга: Михаил Калинович Роберт Луис Стивенсон (1929)

СОДЕРЖАНИЕ

1. Михаил Калинович Роберт Луис Стивенсон (1929)

На предыдущую