lybs.ru
Кто с тобой считаться, если ты не умеешь быть опасным? / Андрей Коваль


Книга: Хосе Ортега-и-Гасет Кант (Размышления к годовщине) Перевод Вячеслава Сахно


II

Кант не спрашивает, что такое реальность или какая она, что такое вещи, что такое мир. Он, наоборот, спрашивает, возможно ли познание реальности, вещей, мира. Это ум, который поворачивается спиной к реальному и заопіковується самим собой. Такая тенденция духа до самокопания не новая, она, певніш, характеризует общий стиль философии, начатой во времена Возрождения. Своеобразие Канта заключается в том, что он довел до скрайньої формы такое пренебрежение вселенной. Он вызывающе витручає из метафизики все проблемы реальности и онтологии, оставляя только проблему познания. Ему [207] весит не знать, а знать, действительно ли он знает. Другими словами, более чем знать, ему важно не ошибаться.

Вся новая философия прорастает, словно из семечка, из этого страха перед ошибкой, обманом. Это стало словно нашей второй натурой, и уже нас не удивляет. Нас больше беспокоит вопрос, насколько странной и парадоксальной есть эта склонность. И действительно, разве не естественно стремиться избежать иллюзии, обмана, ошибки? Бесспорно. Но не менее естественным является стремление познать, понять секретность вещей. Гомер умер с отчаяния, не разгадав загадку молодых рыбаков. Стремление знать и стремление не ошибаться - это два существенные для человека импульсы. Преобладание одного из них определяет тип человека. Следовательно, не ошибаться или не знать? В чем начало - в отчаянном порыве овладеть истиной или в расчетливом избежании ошибки? Эпохи, расы пользуются с того самого репертуара элементарных импульсов. И стоит расположить их в разной иерархии, и вмиг предстанет глубокое отличие между эпохами и расами.

Новая философия обязан Канту превращением в науку чистого познания. Чтобы что-то познать, необходимо сначала иметь уверенность в возможности познания. Эта мысль всегда находила положительный отклик в современной мировосприятии. От Декарта мы считаем единственно правильным и естественным начинать философию из теории метода. Мы прочуваємо, что лучший стиль плавания - расчетливый.

Однако в другие времена так не считали. Древнегреческая и средневековая философия была наукой бытия, а не познания. Поэтому античная человек без колебаний отправляется на охоту за реальным. Проблема познания не была исходным заданием, скорее второстепенным. Античный мыслитель не способен был бы понять первичную невпокійливість современной души, что добивается ответа на вопрос: возможна ли истина? Даже Платон, который вместе с Цезарем и святым Августином был самым близким к новому времени античной человеком, не проявлял никакого интереса к вопросу, возможна истина. Он нисколько не сомневался в способности разума к познанию истины, его волновала совсем другая проблема: в чем причина ошибки?

Вы скажете, что Платон в своих диалогах настырно [208] и употребляя тот же, что и новочасні мыслители, выражение, тоже ставит это нелегкий вопрос: что такое познание? Но этот мнимый совпадение лишь подчеркивает огромное расстояние, что пролегла между его духом и нашим. Декарт, Хьюм и Кант ищут доказательств того, можно быть уверенным в чем-то, знать наверняка хоть что-то. Зато Платон нисколько не сомневается, что мы можем якнайпевніше познать много вещей. Для него вопрос состоит в том, чтобы найти среди них такие, которые своим совершенством и взірцевістю сделали бы наше познание совершенным. Чувственное, будучи изменчивым и относительным, позволяет лишь на неустойчивое и неопределенное познание. Только Идеи, которые всегда неизменны,- треугольник, Справедливость, белье - могут быть предметами постоянного, свойственного познания. Вместо того чтобы выводить проблему познания с сомнения в способности этого субъекта, Платон хлопочет поисками реальности, способной своей структуре принести его знания.

Обратите внимание, как этот вопрос, такое специфическое, уявнює нам скрытую противоречивость между древней средневековой душой и новочасною. Благодаря этому мы обнаруживаем две первичные осанки по жизни - крайне противоположные. Античная человек выходит из чувства доверия к миру, который заведомо является для него Космосом, Строем. Зато новая человек выходит из недоверия, подозрения, потому что для нее (Кант имел гениальность доказать это научно) мир - это Хаос, Беспорядок.

Не стоит противопоставлять этом похожую ошибку греческих скептиков. Бесспорно, новочасне мышления что-то переняло от них и воспользовалось значительной степени их оружием. Но классический скептицизм является совершенно противоположным явлением в сравнении с современным критицизмом. Во-первых, греческий скептик не выходит из состояния сомнения, а, наоборот, приходит к нему, или, лучше сказать, получает, создает его благодаря личному героическому усилию. Сомнение, который в нововременной человека является исходной точкой и донауковим чувством, в Горгия или Агріпи является результатом и доктриной. Во-вторых, скептик сомневается в возможности познания, ибо принимает свойственную его эпохе идею реальности и доверчиво пользуется догматическими суждениями. Поэтому, как это не невероятно, в те времена, когда состояние сомнения стал общим и естественным, как произошло в новое эпоху, формально скептиков не было. «Скептицизм - [209] это не серьезно», считал Кант. Доказательство - очень простой. Первый большой сумнівник нового времени Декарт, по-настоящему усомнившись, преодолевает сомнения и соответствует античному скептицизму. Он серьезно сомневается в античном понятии реальности и видит, что даже отрицая ее, остается другая реальность - субъективная, «мыслимое», «феномен». Однако, если говорить не о трансцендентную реальность, а о имманентную реальность объективного, то все тропы и аргументы греческого скептицизма оказываются вполне заурядными.

В любом случае классические скептики вплотную приблизились к нам, словно предупреждая новочасний дух. Именно поэтому они увиразнюються, как и антитеза, внизу античной души, что чувствовала перед ними настоящий ужас, словно речь шла о какой-то устрашающую зоологическую отличие. Невозмутимая единство рядового грека трепетала перед людьми, которые сомневались. Сомневаться - это dubitare, от duo, два - как zweifeln от zwei. Сомневаться-значит быть двумя том, кто должен быть одним... их называют «скептиками» - слово, которое обычно переводится, как «недоверчивые», «подозрительны». Но оно означает «осмотрительно разглядывать вокруг себя».

Недоверчивость, героическое достижение античного времени, стала естественным и распространенным состоянием духа, что служит психическим основой всем порухам современной души. Уже Декарт делает из предосторожности метод философствования. В традиции недоверчивости Кант занимает вершину. Он не только творит из предосторожности метод, но и делает его единственным содержанием философии. Эта наука хотеть не знать, но хотеть не ошибаться и является критицизм.

Задумавшись над тем, что влиятельные книги последних полутораста лет, книжки, из которых современный мир взял больше, а мы сами духовно сформировались, называются «Критика Чистого Разума», «Критика Практического Разума», «Критика способности суждения», нас невольно занимают опасные сомнения. Неужели глубинной сути нашей эпохи есть критика? То есть отрицание. Неужели наша эпоха не имеет положительных догматов? Может, наш дух питается отрицанием? Или жизнь для нас - это нечто большее, чем чин, избегание и уклонение? Современной мышлению действительно присуща интеллектуальная оборона. А впрочем, право нашей эпохи, эпохи [210] свободы и демократии, заключается в системе норм, направленных на избегание надуживань, более чем введение новых утвердительных уживань.

Когда я наблюдаю в обширной перспективе истории, как вздымаются одна против другой древняя средневековая и новая философии, они кажутся мне совершенными эманациями двух совершенно противоположных типов человека. Древняя философия, плод доверия и уверенности, рождается от войовника. В Древней Греции и Риме и в молодой Европе в центре общества стоит человек войны. Общество перенимает ее характер, ее отношение к жизни. Новая философия, продукт недоверия и осмотрительности, рождается от буржуа. Это новый тип человека, витручає воинственную натуру и становится социальным прототипом. Именно потому что буржуа присуще неверие в себя, вообще неуверенность, он заботится прежде всего о безопасности. Всего ему надо избежать опасностей, защититься, принять предупредительных средств. Буржуа - это промышленник и адвокат, а экономика и право - дисциплины предосторожности.

В кантіанському критицизме мы видим гигантскую проекцию души буржуа, которая предопределила судьбу Европы со времен Возрождения. Этапы капитализма были одновременно стадиями эволюции критицизма. Не случайно Кант достает решающие импульсы для своего окончательного творения от английских мыслителей. Ведь в Англии раньше, чем на континенте, достигнут высших форм капитализма. Указанный связь между философией Канта и городским капитализмом не означает одобрения доктрин исторического материализма. Для него отмены экономической организации является истинной реальностью и причиной всех других исторических проявлений. Наука, право, религия, искусство составляют надструктуру, которая вытекает из единой первичной структуры - структуры экономических средств. Такая доктрина, ошибочность которой не раз уже доказано, меня не волнует. Я ведь не говорю, что критическая философия является последствием капитализма, это лишь параллельные образования одного человеческого типа, в котором преобладает недоверие.

Хоть бы какой стоимости мы наделяли определенное произведение культуры - научную систему, юридический закон, художественный стиль,- должны искать за ним биологический феномен - тип человека. И вряд или. в разных произведениях [211] одного и того же субъекта определенно не просматриваться единство стиля.

Это побуждает нас присмотреться к самим себе. К какому типу относится современный человек? Не продолжение это расчетливой буржуазной натуры? Здесь надо было бы исходить из анализа новой философии. Хотя это трудно, а то и невозможно, потому что новая философия до сих пор находится в состоянии прорастания, и мы не можем видеть ее полной, завершенной, с определенного расстояния, как воспринимаем, скажем, системы Древней Греции или Канта. Но есть один пункт, о котором уже можно без серьезного риска говорить. Новая философия считает, что скрайня недоверие не является хорошим методом. Недоверчивый обманывает сам себя, веря, что можно избавиться от собственного простодушия. Без познания сущности познания, как таковое, невозможно, ибо оно уже предполагает определенную идею реального. Кант, удирая от онтологии, становится незаметно для себя ее узником. В конце концов, живая и настороженная доверие лучшая за недоверие. Хотим того или нет, мы держимся на простодушию, и найпростодушніший тот, кто верит, что ее избежал.

С внимания на это, к Кантового учение можно приложить подзаголовок произведения Бомарше «Севильский цирюльник, или Тщетная предосторожность».

Книга: Хосе Ортега-и-Гасет Кант (Размышления к годовщине) Перевод Вячеслава Сахно

СОДЕРЖАНИЕ

1. Хосе Ортега-и-Гасет Кант (Размышления к годовщине) Перевод Вячеслава Сахно
2. II Кант не спрашивает, что такое реальность или какая она, что...
3. III Новая человек - это буржуа в социологическом аспекте....
4. IV Скажи мне, что тебе нравится, и я скажу тебе, кто ты...
5. V Я сделал попытку проникнуть вместе с вами в душу Канта, как...

На предыдущую