lybs.ru
Если иллюзии вождя подкреплены танковыми дивизиями, они могут быть реализованы. / Андрей Коваль


Книга: Хосе Ортега-и-Гасет Кант (Размышления к годовщине) Перевод Вячеслава Сахно


V

Я сделал попытку проникнуть вместе с вами в душу Канта, как те израильтяне в Иерихон, подходя к крепости концентрическими кругами под громкие згуки труб, чтобы ошеломить хозяина и нагло захватить его. А теперь настало время перебраться дна и достичь самого средоточия этого гигантского и могучего духа.

Первые движения немца неуклюжие и неуверенные. Зато он одаренный атлетической рефлексией. Поэтому не удивительно, что он делает из нее опору своей Вселенной. Но существует и другая, высшая причина. Кант презирает любой первый порыв, потому что в нем душа порушається не сама, а объектами. Смотря, слушая, желая. Первичная [223] сознание является чувственной, а чувственность - это пассивность. Активность субъекта начинается лишь тогда, когда в игру вступает рефлексия. В ней субъект живет за свой счет, своими энергетическими ресурсами - сравнивает, организует, решает; в конце концов, действует. Следовательно, сказать, что немец имеет хорошую способность к рефлексии, то же самое, что сказать: немецкое Я - активнее. Здесь мы сталкиваемся с последней спружиною, которая пускает в ход кантианство и вообще, всю немецкую философию.

Все до сих пор сказанное является поверхностным и положительным по сравнению с этой новой нотой наивысшей активности. Только с точки зрения решающей черты приобретают своей настоящей стоимости остальные атрибуты. Теперь недоверие возникает как обычная историческая и оказіональна косметика. Кант недоверчивый не отродясь, а как новая человек. Его осторожность, его буржуазність и его странный пиетет относительно реального убирают в конце концов противоположного характера. Они оказываются некими военными хитростями. Не знаю, поймут ли меня, но думаю, что человек Юга, которая имеет какое-то чутье, не может не вчути в магистры Канте надменность вечного викинга, который ищет в затруднении единого свободного выхода своем несвоевременном темпераментові.

Вклад Канта в истории философии не ограничивается критикой. Он стал создателем этики - существенной части идеологической системы. Когда мы переходим от греческих книг из этики до Канта, то вскоре замечаем, как меняется не только тон, но и дух. После «Критики Практического Разума» мы судим о вопросах морали в трагическом ключе. Говоря «аморальный», представляем нечто противное природе и способно вселить ужас в душу. Мы воочию видим, как приходит в упадок построено на безнравственности общество, как на него обрушивается небосвод. Этика у Канта становится патетической и занимает освободившееся религиозным чувством место в философии без теологии. В античном мире тональность была совсем другой. Вместо морального и аморального говорилось о похвальное и позорное. Обязанностью для стоика было добропристойне и правильное. Для античного мира мораль принадлежит, так сказать, до изящной сферы жизни и рассматривается как еще один похвальный достояние личности, а не трагический фатум. Речь шла об обычном закрепления соответствующих правил поведения, с тем чтобы наше существование было интенсивным, гармоничным [224] и радостным. «Лучник ищет глазами цель для своих стрел, а разве мы не ищем ее для нашей жизни?» Этим соревновательным жестом Аристотель начинает «Нікомахову этику», ловко бросая по ветру свой життьовий дротик.

Кантовой логика или метафизика постигает своей вершины в этике. Без нее их не понять. Таким образом, этика - это философия не того, что есть, а того, что должно быть. Непрерывная классическая традиция находит между вещей такие достойные и совершенные, что наделяет их достоинством и словно вторичной потенцией бытия, заключается в «должно быть». То, что «должно быть», включается в безмерность того, что есть, а этическая мысль подчиняется логической или метафизической. Но дело в том, что Кант провозглашает примат практического Разума над теоретическим. О чем это говорит? До Канта разум был синонимом теории, а теория - это созерцание бытия. Теоретически разум тяготеет к реальности, педантично ее ищет, безропотно ей подчиняется. Другими словами, реальное - это модель, а ум - копия. Думать - это одобрять. Но поскольку реальность не является умом, он обречен принимать норму и закон посторонней иррациональной или араціональної силы, несовместимой с ним. И здесь Кант срывает маску. За своим первым расчетливым жестом он решается вызывающе провозгласить, что пока ум будет чистой теорией, пристальным созерцанием, он будет оставаться иррациональным. Истинный разум может принять только свой глубинный закон, он самовизначальний; вместо того чтобы обращаться к иррациональной реальности, всегда ненадежной и проблематичной, ему необходимо самому выработать бытия, согласованное с умом. Следовательно, эта творческая функция, несвойственная теории, является прерогативой воли, действия или практики. Аутентичный разум - практический. Познание перестает быть пассивным отражением реальности и превращается в построение. То, что обычно называют реальностью, просто хаотическим материалом, из которого необходимо вырезать тело Вселенной.

Не думаю, что в истории была более дерзкая инверсия. Кант называет ее своим «коперниковим подвигом». Но на самом деле это гораздо больше. Коперник ограничивается заменой одной реальности в центре Вселенной на другую. Кант восстает против всякой реальности, срывает свою маску магистра и провозглашает диктатуру. [225]

Ум из созерцательного превращается в конструктивный, а философия бытия полностью поглощается философией «должно быть». Познание - это не копирование, а, наоборот, принятие. «Не понимание должно руководствоваться объектом, а объект - пониманием». Для Платона философ только filotheamon - созерцатель. Для Канта мышление является законодателем Природы. Знать - это не видеть, а повелевать. Безвідносна истина превращается в императив.

Мы, средиземноморский, а значит созерцательный народ, всегда чувствуем себя растерянными, когда Кант вместо того чтобы спросить: как мне думать, чтобы мое мнение приспособилась к бытию?, ставит противоположное вопрос: каким должно быть реальное, чтобы сделать возможным познание, то есть сознание, то есть Я? Осанка ума переходит от покорности угрозы. Затем мы вспоминаем прекрасных белых варваров, которые однажды вторглись на плодородные земли Юга. Они принадлежали к новому типу людей зажигательной, как говорит Платон о скитов, удачи. С ними в истории втверджується новый принцип, которому Европа обязана свое существование,- личная воля, чувство независимости от государства и Космоса. Под его влиянием жизнь, что испокон веков было приспособлением субъекта к Вселенной, превращается в реформу Вселенной. Пассивность откидывается, утвержується воля. Везде, где воцарился германский дух, на видное место ставится деятельный, динамичный, волюнтаристский принцип. К Декартовой физики, которая является инертной геометрией, Лейбниц добавляет понятие силы - vie, impetus, conatio. Реальность - это не вещь, а порыв. Из зерна, что его заронив Кант, возникает одержим Фихте. Он открыто отстаивает, что философия - не созерцание, а наглость, подвиг, чин - Tathandlung.

Это я называю философией викинга. Когда на место того, что есть, дерзко относится то, что должно быть, то за этим наверняка кроется человеческое, слишком человеческое «хочу».

Апрель, 1924.

ПРИМЕЧАНИЯ

1. Следовало бы указать, в каком смысле этот феномен сосредоточенности на своем внутреннем мире может быть патологическим. Его влияние в истории искусств, мышления и в целом современного европейского жизнь - огромный. Именно поэтому я вынужден был рассмотреть его во второй части моего эссе «О точке зрения в искусстве». Чтобы не повторяться, я пока оставляю этот вопрос.

2. Впрочем, есть весомый исключение. Понятное дело, речь идет о человеке во всех смыслах исключительное и даже вычурную - святого Августина. Он единственный в древнем мире разбирался в Потаенном, свойственном современной опыта, то есть германском. Через все Средневековье соревнуются в монастырях люди Севера с людьми Юга, чтобы освободить и выделить душу от телесности. Гуго Сен-Виктор, Дунет Скот, Оккам, Николай из Отрекура ищут Сокровенного; Фома Аквинский, истинный итальянец, восстанавливает Арістотелеву идею «телесной» души.

3. В испанском речи слово «сознание» сохранило чисто германское значение рефлексии. Сознание - это осознание самого себя, своих мыслей, страстей и т. д., в общем, осознание своего Я.

4. Зато Аристотель только в конце своей метафизики - его вершины - открывает феномен мышления-в-себе. Но он кажется ему таким высоким и далеким, что мог касаться лишь Бога.

© Aerius, 2004




Текст с

Книга: Хосе Ортега-и-Гасет Кант (Размышления к годовщине) Перевод Вячеслава Сахно

СОДЕРЖАНИЕ

1. Хосе Ортега-и-Гасет Кант (Размышления к годовщине) Перевод Вячеслава Сахно
2. II Кант не спрашивает, что такое реальность или какая она, что...
3. III Новая человек - это буржуа в социологическом аспекте....
4. IV Скажи мне, что тебе нравится, и я скажу тебе, кто ты...
5. V Я сделал попытку проникнуть вместе с вами в душу Канта, как...

На предыдущую