lybs.ru
Снисходительность к врагу заканчивается новыми украинскими жертвами. / Роман Коваль


Книга: Хосе Ортега-и-Гасет Тема нашей эпохи Перевод Вячеслава Сахно


VII ОЦЕНКА ЖИЗНИ

И это была жизнь? Ладно, приди еще раз!

Ницше

Говоря, что тема нашей эпохи и миссия сиюминутных генераций заключается в энергичной попытке упорядочить мир с точки зрения жизни, мы подвергаемся большой риск, что нас в порядке не поймут. Ведь считается, что эту попытку делали уже не раз, к тому же, что жизненная точка зрения является врожденная и изначальное в человеке. Или же могло быть иначе для дикаря, человека передкультурної эпохи?

А впрочем, это не так. Дикарь не упорядочивает универсум, как внешний, так и внутренний, с точки зрения жизни. Принятия какой-то точки зрения предполагает созерцательное, теоретическое, рациональное наставление. Точка зрения - это, собственно, тот же принцип. Но биологической спонтанности, обычной жизни совершенно чужды поиски принципа для вывода из него нашего мышления и наших поступков. Выбор точки зрения - это начальный акт культуры. Тем-то императив витализма, что возвышается над судьбой современной человека, отнюдь не означает возврата к первоначальному стилю существования.

Ходит о новое русло культуры. Речь идет об освящении жизни, которое до сих пор было лишь ничтожеством, какой-то космической случайности, о возвышении его в ранг принципа и права. Удивительно, что жизнь преподносила в ранг принципа самые разные сущности, но никогда не пыталось сделать принцип с себя самого. Жилось ради религии, ради науки, ради морали, ради экономики; жилось даже ради служения химере искусства или наслаждения; единственное, чего не было,- это попытки просто жить, чтобы жить. К счастью, это происходило в большей или меньшей степени всегда, пусть и невольно. И стоило [346] человеку сдать себе дело, как она проскакивала и терпела странных переживаний.

Этот удивительный феномен человеческой истории стоит того, чтобы над ним поразмыслить.

Причина, по которой мы возносим к достоинству принципа определенную сущность, заключается в том, что мы открыли в ней высшую стоимость. Поскольку нам кажется, что она стоит больше за другие вещи, мы отдаем ей предпочтение, подчиняя ей насытились. Рядом реальных элементов, из которых состоит объект, он имеет и ряд ирреальных элементов, которые и определяют его ценность. Полотно, линии, цвета, формы - это реальные ингредиенты картины; красота, гармония, обаяние, простота являются достоинствами этой картины. Поэтому определенная вещь не является стоимостью, она лишь имеет стоимости, является стоимостной. И эти стоимости, что находятся в вещах, ирреальными качествами. Можно видеть линии картины, и не ее красоту; красота «чувствуется», ценится. Оценка для стоимостей - это то же самое, что видение для цветов и слушания для звуков.

Каждый объект ведет, таким образом, как бы двойное существование. С одной стороны, это структура реальных качеств, которые мы можем воспринимать; с другой стороны, это структура ценностей, которые только стоят перед нашей способностью чувствовать. Наряду с прогрессивным опытом свойств вещей - сегодня мы открываем такие грани и детали, которых вчера не замечали,- существует также опыт стоимостей, последовательное их открытия, большая утонченность восприятия. Эти два опыта, чувственный и поцінувальний, делают движение независимо друг от друга. Порой какая-то вещь хорошо нам известная своими реальными элементами, однако мы не способны видеть ее стоимости. На стенах, в салонах, соборах и галереях более два века висели картины Эль Греко. Впрочем, до второй половины прошлого века от нас были скрыты их специфические стоимости. То, что прежде казалось недостатками, вдруг открылось в своих высоких эстетических качествах. Поцінувальна способность, которая заставляет нас «видеть» стоимости, является, таким образом, совершенно отличной от чувственной или интеллектуальной зоркости. Есть гении оценивания, как и гении мышления. Когда Иисус, покорно приняв пощечину, открывает смирение, он обогащает новой стоимостью опыт нашего восприятия. Точно так к Мане никто не замечал обаяния тривиальной обстоятельства - легкой дымке, которая окутывает все вещи. [347]

Перечень эстетических ценностей значительно обогатился красотой «plein air» *.

* Свежий воздух (фр.).

Если продолжить анализ природы ценностей, то окажется, что они имеют определенные черты, далекие от реальных качеств; Так, для любой стоимости главное быть положительным или отрицательным: среднего не дано. Справедливость является положительной стоимостью: постеречь ее и оценить - это то самое. Зато несправедливость - тоже стоимость, но негативная; наше восприятие ее заключается в пренебрежении. Кроме того, всякая положительная стоимость всегда выше, равнозначна или ниже относительно других ценностей. Когда мы ясно видим любые две стоимости, то постерігаємо, что одна возвышается над другой, превосходит ее; каждая из них занимает свою ступень. Элегантность наряда импонирует нашем поцінуванню, ибо это есть положительная стоимость; но когда мы сравним ее с добродетелью, то увидим, что, не теряя своей оцененной качества, элегантность подчиняется добродетели. Она стоит больше, чем элегантность, это высокая стоимость. Итак, мы поціновуємо одну и вторую, но отдаем предпочтение одной из них. Эта странная деятельность нашего духа, которую мы называем «переваговіддання», открывает нам, что стоимости образуют строжайшую иерархию устойчивых и неизменных категорий. Мы можем в каждом случае ошибиться в наших переваговідданнях, поставив низкое выше высокого, так, как нам приходится ошибаться в подсчетах, что отнюдь не отрицает строгую истинность чисел. Когда определенная ошибочность переваговіддань становится для лица, эпохи или народа конститутивною, узви-чаюється путаница низшего и высшего, что нарушает объективную иерархию ценностей, то речь идет об извращениях, заболевания поцінувальності.

Эти краткие замечания о мир стоимостей были необходимы для понимания того факта, что до сих пор жизнь не преподносилось достоинства принципа, способного упорядочить вокруг себя оставшиеся вещи универсума. Теперь становится возможным понять здогадне объяснения этого удивительного феномена. Возможно, дело в том, что до сих пор не было открыто чисто життьових стоимостей? Какова же причина такого промедления?

Стоило бы окинуть хотя бы бегло отличные оценки, которые составляли жизни. Для наших насущных [348] потребностей достаточно задержать взгляд на некоторых вершинах исторического процесса.

Азиатское жизни достигает кульминации в буддизме. Это классическая форма, созревший плод дерева Востока. С присущей всякому класицизмові ясностью, простотой и полнотой азиатская душа виповідає в нем свои корневые тенденции. Что же такое жизнь для Будды?

Проницательный взгляд Гаутамы видит суть життьового процесса и определяет ее как жажду - trsna. Жизнь - это жажда, жажда, стремление, желание. Дело не в досягаемости, ибо достигнутое автоматически вращается на исходную точку нового желания. Если смотреть на существование как на поток непогамовної жажды, то оно кажется чистым злом с абсолютно отрицательной стоимостью. Единственно разумной позицией в отношении него является его отрицание. Если бы Будда не верил в традиционную доктрину реинкарнаций, его единственным догматом стало бы самоубийство. Но смерть не уничтожает жизнь: личность перебирается в последовательные существования, находясь в плену пожизненного колеса, бешено вращается, движимое космической жаждой. Как спастись от жизни? Как обмануть бесконечную цепь новорожде-жень? Это единственное, о чем следует заботиться; единственное, что имеет в жизни стоимость - это бегство, убегания из существования, уничтожение. Величайшим благом, высокой стоимостью, что их Восток противопоставляет наибольшему злу жизни, есть нежиття, чистое небытие субъекта.

Заметьте, как в корне разнится мироощущение азиата и европейца. Если европеец представляет себе счастье как полноту жизни во всех его проявлениях, то найжиттьовішим стремлением индийца есть прекращение жизни, исчезновение из существования, погружения в бесконечную пустоту, отказ от самого себя. Так говорит Просветленный: «Как бескрайнее море универсума имеет лишь один вкус-вкус соли, так и целостное учение имеет лишь один вкус-вкус спасения». И это спасение заключается в угасании, nirvana, parinirvana. Буддизм делает возможным ее достижение, и тот, кто выполняет его предписания, приобретается на предоставление жизни противоестественного смысла: превращает его в средство самозруйнування(6). Буддистская жизнь - это «тропа», путь к разрушению жизни. Гаутама был «учителем тропы», проводником на путях к Nihil(7).

Между тем как взгляд буддиста на жизнь заключается в негативном его поцінуванні и признании высшего блага [349] в разрушении, христианин сперва не имеет поцінувальної осанки относительно земного существования. То есть христианство исходит не из рассуждений о жизни, а начинается, конечно, с открытие высшей реальности, божественной сущности, центра всех совершенств. Бесконечность этого высшего блага делает все другие возможные блага незначительными. Поэтому «это жизнь» ничего не стоит ни в добре, ни в зле. Христианин не пессимист, как Будда, но и не оптимист в отношении к земной. Ему безразлично мира. Единственное, что имеет для человека стоимость,- это Бог и блаженство, которого можно достичь только вне этой жизнью, в дальнейшем существовании, в «другом, благочестивому жизни».

Почитание земного существования для христианина начинается при соотнесении его с блаженством. Тогда то, что само по себе безразлично и лишено всякой присущей внутренней стоимости, может обернуться большим благом или же большим злом. Если мы ценим жизнь таким, каким оно есть, утверждаем его само по себе, то отдаляемся от Бога - единой истинной стоимости. В таком случае жизнь бесчисленным злом, настоящим грехом. Ведь суть всякого греха для христианина - это предоставление весы нашем земном вікуванню. Впрочем, в желании, в втісі содержится молчаливое и глубокая хвала жизни. Утешение, как говорил Ницше, «хочет вечности, хочет глубокой-глубокой вечности», стремится утривалення прекрасного мгновения и кричит: de capo * волшебной реальности. Поэтому христианство толкует желание утех как cupiditas ** - самый большой грех (8). Если же, наоборот, мы отказываем в жизни всякой внутренней стоимости и считаем, что оно только тогда имеет смысл и стоимость, когда его подвергают испытаниям и невзгодам ради постижения «другой жизни», то оно вступает якнайдостойнішого характера.

* Снова, сначала (ит.).

** Сладострастие, жажда {лат.}.

Ценность существования для христианина лежит за его пределами. Не в самой жизни, а по ту сторону; не в его іманентних качествах, а в трансцендентной стоимости, в наджиттьовому приложении к блаженству возвышается жизни к своей возможной достоинства.

Временное - это поток лишений, что облагораживается, впадая в вечность. Это жизнь есть благо лишь как переход [350] и адаптация к другой жизни. Вместо того чтобы заживать жизни, человек должен превратить его в упражнение и постоянная тренировка до смерти - времени, когда начнется настоящая жизнь. Современное слово «тренировки», видимо, лучше передает то, что христианство называет аскетизмом.

На поле битвы Средневековья отважно сражаются життьовий энтузиазм германця и христианская пренебрежение ар жизнь. Феодальные сеньоры, в юном организме которых неистовствовали, словно звери в своих клетках, первобытные инстинкты, помалу-малу смиряют свою необузданную зоологическую силу аскетическом умственные новой религии. Они потребляли преимущественно медвежатину, оленину, кабанятину. Такие потравы заставляли их ежемесячно пускать себе кровь. Этот гигиенический кровопуск, что предотвращал физиологическом взрыва, называли minutio *. Поэтому христианство было интегральным «minutio» биологической излишества, принесенной германцем из леса.

* Уменьшение (латин.).

Новая эпоха - крестовый поход против христианства. Наука, разум уничтожали это небесное царство, христианство, выстроило на грани потустороннего. В половине XVIII века потусторонняя божественность здиміла. Людям оставалось только это жизнь. Казалось, настало наконец время открытия житьових стоимостей. Впрочем, этого не произошло. Мышление двух последних веков, несмотря на свое антихристиянство, убирает по жизни очень похожей на христианство осанки. Какие же по-садничі стоимости «сиюминутной человека»? Наука, мораль, искусство, справедливость - то, что называется культурой. Не является ли это жизнедеятельностью? Бесспорно. Можно было подумать на миг, что современность наконец открыла имманентные стоимости жизни. И при ближайшем рассмотрении мы убеждаемся, что такое толкование неверно.

Наука - это разум, ищущий истину ради самой истины. Это не биологическая функция интеллекта, что, как остальные життьових потенций, подчинен целостному живому организму и получает от него свои правила и модуль. Точно так же чувство справедливости и производные от этого действия рождаются в индивида, но не возвращаются к нему как к своему центру, а воплощаются в наджиттьову стоимость справедливого. Формула [351] pereat mundus fiat justitia * крайне радикально выражает пренебрежение к жизни и современный апофеоз культурных норм. Культура, признана двумя веками позитивизма как высокая стоимость, также есть наджиттьовою сущностью, занимая в системе новочасной поцінувань то самое место, которое ранее отводилось блаженству. Для вчерашнего и передучорашнього европейца жизни также лишено іманентних, чисто життьових стоимостей.

* Пусть погибнет мир, лишь бы восторжествовала справедливость (лат.).

Только на службе культуры - Доброго, Прекрасного, Истинного - жизнь приобретает поцінувальної веса и достоинства. Культуралізм - это христианство без Бога. Атрибуты этой суверенной реальности - Добро, Истина, Красота - отделились, отошли от божественной личности, чтобы стать предметами обожания врозь. Наука, право, мораль, искусство и т.д. есть извечно життьовими деятельностями, прекрасными и благородными эманациями жизни, которые культуралізм ценит разве что тогда, когда они отдаляются от целостного життьового процесса, что их порождает и питает. Духовым жизнью обычно называют жизнь культуры. Не существует большого расстояния между ним и vita beata. И действительно, в реальном историческом контексте, которым всегда есть жизнь, первое не более имманентное, чем второе. Присмотревшись внимательнее, мы сразу заметим, что культура никогда не является фактом, действительностью. Продвижение к истине, теоретические экзерсисы ума, понятное дело, феноменом, что в разных формах проявляется сегодня, как и вчера или в другое время, не в меньшей степени, чем дыхание или пищеварение. Но наука, познание истины - это как одержимость Богом, событие, которого не было и не может быть в «этой жизни». Наука - лишь идеал. Сегодняшняя наука корректирует вчерашнее, а завтрашнее - сегодняшнюю. Это не факт, что сбывается во времени; совершенная наука или истинная справедливость достижимы, как думал Кант и вся его эпоха, только в бесконечном процессе бесконечной истории. Тем-то культуралізм всегда был прогресизмом. Смысл и ценность жизни, которое является, по сути, настоящей действительностью, всегда где-то в лучшем завтра, и так дальше и дальше. Реальное существование исконно сводилось к простому переходу к утопическому будущему. Культуралізм, [352] прогрессизм, футуризм, утопизм - это один и тот же «изм». Под тем или другим названием мы всегда находим ту же позицию, для которой жизнь сама по себе безразлично и становится стоимостным только как инструмент и основа «потусторонней» культуры.

До какой степени иллюзорным есть желание отделить от жизни определенные органические функции, которым дано мистическую название духовых, мы с жаскою очевидностью видим в эволюции Германии. Француз XVIII века был «прогресистом», немец XIX века - «культуралістом».наивысшие достижения германского мышления, от Канта до 1900 года, можно объединить под одной рубрикой: философия культуры. Только войдя в нее, мы замечаем ее формальное сходство со средневековой теологией. Произошла просто подмена понятий, и там, где древний христианский мыслитель говорил «Бог», сиюминутный немец говорит «Идея» (Гегель), «Примат Практического Разума» (Кант, Фихте) или «Культура» (Коген, Виндэль-банд, Ріккерт). Это иллюзорное обожания определенных життьових энергий счет остальных, эта дезинтеграция того, что может существовать лишь совокупно,- наука и дыхания, мораль и сексуальность, справедливости и добра эндокринная система - несут с собой значительные органические нарушения, огромные разрушения. Жизнь навязывает всем видам своей деятельности императив целостности, и кто говорит «да» одному из них, должен отстаивать все.

Не лучше ли было бы совершенно изменить установку и вместо поиска смысла вне жизни присмотреться к самой жизни? Разве эта тема не достойна генерации, что живет во времена тяжелейшего кризиса современной истории? Не попробовать ли ей, вопреки традиции, вместо лозунга «жизнь культуры» сказать «культура жизни»?

Книга: Хосе Ортега-и-Гасет Тема нашей эпохи Перевод Вячеслава Сахно

СОДЕРЖАНИЕ

1. Хосе Ортега-и-Гасет Тема нашей эпохи Перевод Вячеслава Сахно
2. II ПРЕДСКАЗАНИЯ БУДУЩЕГО Если каждая генерация обозначена...
3. III РЕЛЯТИВИЗМ И РАЦИОНАЛИЗМ За всем сказанным стоит...
4. IV КУЛЬТУРА И ЖИЗНЬ Мы увидели, как проблема истины...
5. V ДВОЙНОЙ ИМПЕРАТИВ Дело в том, что життьовий феномен...
6. VI ДВЕ ИРОНИИ, ИЛИ СОКРАТ И ДОН ХУАН Никогда человеческом...
7. VII ОЦЕНКА ЖИЗНИ И это была жизнь? Ладно, приходи еще...
8. VIII ЖИТТЬОВІ СТОИМОСТИ Мы видели, что во всех предыдущих...
9. IX НОВЫЕ СИМПТОМЫ Открытие присущих жизни стоимостей,...
10. X ДОКТРИНА ТОЧКИ ЗРЕНИЯ Противопоставлять культуру и жизнь и...

На предыдущую