lybs.ru
Лучший пьедестал для бюста - стройные ноги. / Юрий Мелихов


Книга: Хосе Ортега-и-Гасет Тема нашей эпохи Перевод Вячеслава Сахно


IX НОВЫЕ СИМПТОМЫ

Открытие присущих жизни стоимостей, завдячуване Гете и Ницше, было результатом гениальной прозірності будущего, событием огромной важности, достоянием общего для всей эпохи мироощущение. Провіщена, ознаймована этими гениальными авгурами эпоха наступила: это наша эпоха.

Бесполезно делать вид, будто западная история не терпит ныне тяжелого кризиса. Симптомы этого весьма очевидны, и даже тот, кто найзатятіше это отрицает, чувствует их сердцем. Помалу-малу странный феномен, который можно было бы назвать «життьовою дезориентацией», распростертое на все большие просторы европейского общества.

Мы ориентируемся, когда у нас нет ни малейшего сомнения, где север, а где юг, последние рубежи, которые служат идеальные прицелы для наших действий и движений. Жизнь, по сути, есть действие и движение, а система целей, в которые мы вистрілюємо наши действия и ведем наступление, является составной частью живого организма. Вещи, к которым стремятся вещи, в которые верят, вещи, которые уважают и горячо любят, были [358] созданные вокруг нашей индивидуальности нашей собственной органической потенцией и составляют словно неразрывно связанную с нашим телом и нашей душой биологическую оболону. Мы живем в нашем окружении, которое, в свою очередь, зависит от нашего мироощущения. «Мир» паука отличается от «мира» тигра или человека. «Мир» азиата не такой, как «мир» сократовского грека или нашего современника.

Другими словами, одновременно с эволюцией живого существа модифицируется также ее окружения и, кроме того, меняется перспектива вещей. Представьте себе переходное время, в течение которого большие цели, что вчера оказывали четких очертаний нашем крайобразу, потеряли свою ясность, свою вабливість, свою власть над нами, а те, что имеют их заменить, до сих пор не добились полной очевидности и достаточной силы. Такой поры крайобраз словно омрачается, дрожит, содрогается вокруг субъекта; его походка становится шаткой, ведь нарушены и стерты его главные цели, а сами пути становятся зыбки, убегают из-под ног.

Вот в такой ситуации оказалось сегодня европейское существование. Система ценностей, что дисциплинировало деятельность европейца тридцать лет назад, утратила очевидность, притягательность, силу императива. Человек Запада, потеряв свою ведущую звезду, страдает на полную дезориентацию.

Заметим, что еще тридцать лет назад подавляющее большинство европейского населения жила ради культуры. Наука, искусство, справедливость казались самодостаточными; жизнь, что полностью переливалось в них, было удовлетворено самим собой. Достаточность этих заблуждений не бралась под сомнение. Индивид, конечно, мог оставить их и посвятить себя другим, более легким интересам; но он сдавал себе дело, что, сделав это, подвергся бы прихоти, уза-саднення же существование культурой оставалось неизменным. Он знал, что любой волне может вернуться к канонической и надежной формы жизни. Точно так же В Европе времен христианства грешник видел свою грешную жизнь на поверхности тех глубин его души, где пробовала живая вера в закон Божий.

Дело в том, что на рубеже XIX и XX веков политик, говоря на ассамблее про «социальную справедливость», «гражданские свободы», «народный суверенитет», встречал в душах аудитории искренний, действенный отзыв. [359] меньше, чем проповедование гуманизации искусства. Теперь такого нет. Почему? Может, мы перестали верить в эти большие предметы? Или нас мало волнует справедливость, наука и искусство?

Ответ однозначный. Так, мы продолжаем в них верить, но на другой манер и словно с другого расстояния. Новое мироощущение, наверное, лучше всего видно на примере молодого искусства. С удивительной одновременностью новая генерация всех западных стран продуцирует искусство - музыку, живопись, поэзию, которое раздражает людей пе-редніших генераций. Даже дотошные умом личности, настроенные доброжелательно, не могут принять новое искусство с тривиальной причине: они не способны его понять. Не в том дело, что оно им кажется лучше или хуже; они просто не считают его за искусство. Поэтому они искренне верят, что это лишь какой-то гигантский фарс, что раскинул свои заговорщицкие сети по всей Европе и Америке.

Такое непримиримое размежевание старых и молодых в отношении к сиюминутного искусства нетрудно объяснить. На нынешних ступенях эволюции искусства отмены стиля, порой значительные (вспомните-ка о отступление романтизма перед неокласичними вкусами), всегда ограничивались изменениями и замещением эстетических объектов. Формы прекрасного, которым отдавали предпочтение, были отличные за разных времен. Но, несмотря на эти изменения в предмете искусства, оставались неизменными осанка и расстояние субъекта относительно искусства. И гораздо совета-кальніша трансформация происходит теперь, когда начинает свою жизнь новая генерация. Молодое искусство отличается от традиционного не столько своими объектами, сколько радикальным изменением позиции субъекта. Общий симптом нового стиля, что сквозит во всем многообразии его проявлений,- это витручання искусства с «почтенного» поприща жизни, лишения его роли центра життьового притяжения. Полурелигиозный характер, двовікову пышную патетику эстетического чутья изжито до остальных. Искусство превращается для нового человека на філістерство, немистецтво, как только его начинают воспринимать наповажне. Важное - это то, через что проходит ось нашего существования. Но искусство способно выдержать бремя нашей жизни. При такой попытке искусство терпит крах, теряя присущую ему грацию. Если мы, наоборот, відтручає - [360] мо эстетическое и смещаем его с центра на периферию, если воспринимаем искусство наповажне, то есть таким, каким оно есть,- как розривку, игру, развлечение, то произведение искусства предстает перед нами в своей настоящий очарования.

Недостаток взаимопонимания между старыми и молодыми в области эстетики настолько значительный, что трудно что-то поделать. Для старых неповажність нового искусства - это недостаток, от которого надо избавиться; тем временем для молодых эта неповажність - высокая стоимость искусства, поэтому они решительно и сознательно стремятся к этому.

Такой поворот в отношении к искусству ознаймує одну из самых общих черт нового мироощущения, что я недавно назвал спортовим и святешним ощущением жизни. Культурный прогрессизм, который был религией двух последних веков, мог оценить деятельность человека только из-за ее результаты. Необходимость и долг перед культурой побуждают людей к выполнению определенных действий. Усилия, принимаемые для их свершения, являются необходимыми. Эти необходимые усилия, вызванные определенными целями, является труд. Том XIX века боготворило труд. Заметьте, что она заключается в нэп-рестижних, неквалифицированных действиях, а добродетели труда обусловлены доконечністю, которой она служит. Тем-то труд имеет однородный и чисто количественный характер, что дает возможность измерять ее почасово и соответственно вознаграждать.

Труда противостоит другой тип усилия, порожденный не принуждением, а произвольным и щедрым импульсом життьової потенции: это спорт.

Если в труде смысла и стоимости усилию предоставляет цель, то в спорте результат облагораживает спонтанное усилия. Речь идет об избыточном усилия, котором полностью отдаются, не надеясь на вознаграждение, словно от полноты внутренней энергии. Поэтому спортове усилия всегда отличается совершенством. К нему невозможно применить меры веса и объема, которыми обычно регулируется вознаграждение за труд. Точно стоимостного достигается лишь неэкономным усилиям; научное и художественное творчество, политический и нравственный героизм, религиозная святость - это величественные спорту результаты. И заметьте, что достижение этих результатов не потребует от заранее разработанного плана. Никто еще не открывал физического закона, заранее поставив задачу; [361] его, скорее, получают как неожиданный дар в результате приятной и бескорыстной взаимодействия с природными феноменами.

Поэтому жизнь, считая интереснее и вартнішою свою собственную практику, чем другие, когда несравненно более престижные цели, предоставляет своему усилию духа радости, щедрости, даже фиглярства, присущих спорта. Оно стремится как можно уменьшить печальную мрачность труда, мотивированного патетическими рассуждениями об обязанностях человека и священной дело культуры. Жизнь творит свои прекрасные произведения словно шутя, не придавая им большого веса. Поэт пренебрегает свое творчество, как футболист. XIX века имело горький привкус бе-росвітньої тяжелого труда. Сегодня молодежь наготовлена предоставить жизни невозмутимости святечного дня.

На ниве политики тоже нетрудно обнаружить признаки перемен. Самой очевидной приметой европейской политики этих лет является депрессия. Говорят меньше, чем в 1900 году, и с меньшей самоотверженностью и рвением. Никто не ждет от политики счастье, а о наших дедах судят как о мальчишках, что давали себя убивать на баррикадах за то или иное формулировка конституционного права. Сегодня в тех сценах одержимости стоимостным выдается разве что благородный импульс, который побудил их искать смерти. Однако сам мотив мы считаем легкомысленным. «Свобода» - вещь весьма проблематичная, а стоимость ее двусмысленная; зато героизм - этот благородный спортивный порыв, направленный вне собственно жизни, имеет неувядающую життьову грацию. История общества последних полутораста лет родилась с присяги в зале для игры в мяч. Вспомните картины, воссоздающие пышный спектакль; вспомните экзальтированную суету, с которой депутаты вершили свои великие дела. Сам акт присяги показывает, что политике придавалось религиозной окраски. Кто не добачить дистанции, что отделяет нас от такого способа чувства? Впрочем, повторяю, не о том речь, что политические принципы потеряли стоимость и значение. Свобода, как и по сей день, кажется нам прекрасной вещью, но это только схема, формула, инструмент для жизни. Подчинять жизнь свободе, ограничивать политическую идею - не что иное, как ідоловірство.

Стоимости культуры не погибли, они просто изменили свой ранг. В любой перспективе, когда вводится [362] новый срок, соответствующие изменения претерпит вся их иерархия. В спонтанной системе поцінувань, которую новый человек приносит с собой и которой сама она есть, появилась новая стоимость - жизненная, что только своей приявніс-тю ущемляет остальных стоимостей. Передніша эпоха безбач и односторонне отдавалось поцінуванню культуры, пренебрегая жизни. Если ощутить жизнь как независимую от его содержания стоимость, то даже несмотря на признание стоимости науки, искусства и политики, в целостной перспективе нашего сердца они будут охранять меньше.

Книга: Хосе Ортега-и-Гасет Тема нашей эпохи Перевод Вячеслава Сахно

СОДЕРЖАНИЕ

1. Хосе Ортега-и-Гасет Тема нашей эпохи Перевод Вячеслава Сахно
2. II ПРЕДСКАЗАНИЯ БУДУЩЕГО Если каждая генерация обозначена...
3. III РЕЛЯТИВИЗМ И РАЦИОНАЛИЗМ За всем сказанным стоит...
4. IV КУЛЬТУРА И ЖИЗНЬ Мы увидели, как проблема истины...
5. V ДВОЙНОЙ ИМПЕРАТИВ Дело в том, что життьовий феномен...
6. VI ДВЕ ИРОНИИ, ИЛИ СОКРАТ И ДОН ХУАН Никогда человеческом...
7. VII ОЦЕНКА ЖИЗНИ И это была жизнь? Ладно, приходи еще...
8. VIII ЖИТТЬОВІ СТОИМОСТИ Мы видели, что во всех предыдущих...
9. IX НОВЫЕ СИМПТОМЫ Открытие присущих жизни стоимостей,...
10. X ДОКТРИНА ТОЧКИ ЗРЕНИЯ Противопоставлять культуру и жизнь и...

На предыдущую